Чтение онлайн

Я знала другого. Того, который мог часами смотреть на дождь. И который слышал, как плачут младенцы в крыле слуг, раньше их матерей.

Того, который в тот день вошёл в комнату без разрешения. Вошёл так, будто имел право быть услышанным. На нём было светлое кимоно, ещё чуть великоватое в плечах. Волосы после болезни стали тоньше, лицо — бледнее. Он выглядел хрупким, почти прозрачным рядом с тёмной фигурой отца.

Но остановился посреди комнаты и посмотрел сначала на моих родителей, потом на господина Такацуки.

— Они останутся, — сказал он.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как где-то за садовой стеной капает вода. Господин Такацуки медленно повернул голову. Не сразу, сначала будто не поверил, что эти слова произнёс ребёнок.

— Юдзуру.

В его голосе было предупреждение. Так взрослые произносят имя ребёнка, когда хотят напомнить ему: сейчас ты переступаешь черту. Юдзуру-сама не опустил глаз.

— Они останутся, — повторил он.

Голос у него был детский, но в нём не было просьбы. Мой отец перестал дышать. Мама сжала моё плечо так крепко, что у меня заболела кость. Госпожа Такацуки поднесла руку к груди, словно сердце вдруг стало биться не там, где должно.

А господин смотрел на сына. Сначала — с возмущением. Потому что мальчики не вмешиваются в решения дома. Потому что дети не говорят “они останутся” там, где взрослые ещё не закончили говорить “если”. Потому что сын не должен ставить свою волю поперёк воли отца.

Но потом выражение его лица изменилось, совсем немного. Я была ребёнком, но даже я увидела: за гневом в его глазах мелькнуло удивление и почти гордость.

Словно он впервые увидел в Юдзуру-сама не больного мальчика, которого берегли после реки, а будущего мужчину. Наследника. Того, кто однажды сможет сказать миру “нет” и не отступить.

Но гордость задержалась ненадолго. Потому что это “нет” было сказано ради нас. Ради служанки, которая стояла на коленях и ее муж, чей лоб почти касался пола. И ради девочки из крыла слуг, которой вообще не полагалось быть причиной разговора между господином и его сыном.

— Сын мой, — сказала госпожа Такацуки, её голос дрогнул. — Это не твоё дело.

Юдзуру-сама повернулся к ней. И в этот миг она побледнела сильнее. Наверное, потому что увидела: он не упрямится, а уже все для себя решил.

— Если она уйдёт, — сказал он, — я тоже уйду.

Мама тихо вскрикнула и тут же прижала пальцы к губам. Отец поднял голову так резко, будто хотел сказать “не надо”, хотя не имел права обращаться к господскому сыну напрямую.

Госпожа Такацуки застыла. Для неё эти слова, наверное, прозвучали иначе, чем для всех нас. Как тот день у реки, когда тело её сына лежало мокрым и неподвижным, а она уже почти успела стать матерью мёртвого ребёнка.

— Юдзуру, — прошептала она. — Не говори так.

Господин Такацуки медленно положил ладонь на стол. Пальцы у него были длинные, сухие, сильные.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

Юдзуру-сама посмотрел на него спокойно.

— Понимаю.

Господин резко вдохнул. На мгновение мне показалось, что он ударит ладонью по столу. Или велит вывести сына. Или прикажет моему отцу подняться и убираться из дома до заката.

Но он только смотрел. И в этом взгляде боролись два чувства. Отец, который хотел поставить ребёнка на место. И мужчина, который впервые увидел, что его сын умеет стоять. Только стоял он не там, где следовало. И не за тех.

Госпожа Такацуки отвернулась первой. Она закрыла глаза, и по её лицу прошло выражение такой усталости, будто река снова забрала у неё сына — только на этот раз не телом, а чем-то внутри.

— Пусть останутся, — сказала она тихо.

Господин не ответил сразу

— До первой ошибки. — произнёс он

Отец снова поклонился, мама тоже. А я смотрела на Юдзуру-сама и впервые поняла: иногда человек может спасти тебя так, что после этого жить становится ещё страшнее.

Он не смотрел на меня. Только когда нас уже выводили, я обернулась. Он стоял у окна. За его спиной в саду блестел пруд. И мне показалось, что вода в нём на мгновение стала совершенно неподвижной.

После этого мама запретила мне произносить его имя, даже во сне.

— Ты должна держаться подальше от молодого господина, — сказала она.

— Но он меня спас.

— Именно поэтому.

Я не поняла.

— Разве за спасение нужно сердиться?

Мама села передо мной на колени и взяла моё лицо в ладони. Её руки пахли щёлоком, рисовой мукой и страхом.

— Акико, слушай меня внимательно. Милость господ — не игрушка. Сегодня она укрывает. Завтра сожжёт весь дом.

— Юдзуру-сама не такой.

Мама закрыла глаза.

— Ты ещё слишком маленькая, чтобы знать, какие они.

— Он не “они”.

Она посмотрела на меня так печально, что я замолчала.

— Для нас — они все “они”. — наставляла меня она путь истинный

С тех пор меня держали подальше от господского сада. Но дом Такацуки был большим, а дети, даже если они дочери служанок, умеют находить щели в запретах.

Когда мне исполнилось семь, я уже знала почти все звуки большого дома. Знала, когда на кухне начинают варить рис. Знала, как стучит посуда в руках старшей служанки. Знала тяжёлый шаг управляющего, лёгкий шаг госпожи и тихий, почти бесшумный шаг Юдзуру-сама.

Его я узнавала раньше всех. Только он ходил так, будто не хотел тревожить пол.

Я часто видела его издалека: у пруда, в коридоре, на веранде, рядом с учителем каллиграфии. Он был уже высоким для своих тринадцати лет, слишком серьёзным, слишком внимательным. Другие мальчики из хороших семей смеялись громко, спорили, хвастались новыми ботинками или часами, а Юдзуру-сама мог полчаса смотреть, как дождь стекает с крыши.

Иногда я думала, что ему скучно среди людей. Иногда — что он их просто не до конца понимает. Но каждый раз, когда я оказывалась рядом, он замечал меня. Даже если стоял спиной. Или если я проходила по коридору с корзиной белья. Особенно тогда когда мама велела мне быть тише тени.

Он поворачивал голову. И в этот миг мне казалось, что в доме, полном правил, есть хотя бы один человек, который видит не моё место, а меня.

Первую книгу он дал мне в конце лета.

Я сидела на задней ступеньке и пыталась разобрать старую газету, которой на кухне застелили ящик с овощами. Газеты теперь доходили даже до старых киотских домов, но на кухне их читали не глазами, а руками: заворачивали рыбу, подкладывали под овощи, растапливали печь.

Бумага пахла луком, влажной землёй и чернилами. Буквы были мелкие, строгие, совсем не похожие на те, что я видела в детских табличках.