Седьмая центурия. Часть первая
Шрифт:
– Вадим Вадимыч, директор первого канала уже застрелился. Только что, в рабочем кабинете. Бригада следователей уже подъезжа...
Путтипут перебил Штарикова:
– А шоумен этот, Малах Андреев, жив?
– Его тоже?!... Вадим Вадимыч...
Путтипут выдохнул:
– Разберитесь там...
– И добавил: - Повнимательнее...
Глянув на Михалку-стольничего, замершего с льняным полотенцем наперевес на пороге сервировочной, Путтипут, неожиданно для самого себя, спросил:
– А скажи, Михалка, от Бога ли моя власть?!
– От Бога! Истинно! Истинно от Него!
– закивал Михалка.
Путтипут не был идиотом, и знал, что постулат "Власть от Бога" - старая византийская дурилка, однако решил проверить на представителе народа, коим можно было, хоть и с немалой натяжкой, считать стольничего Михалку.
– А у Сталина?
– Всякая власть от Бога!
– подтвердил Михалка, качая головой, как китайский болванчик.
– И не сумневайтеся!
– А у Гитлера?!
– Мы, християне, знаем, что нет власти не от Бога, - пробормотал стольничий, развёл руками и зажмурился.
Путтипут глянул на часы - было уже 20:25. До заседания Совета Госбезопасности оставалось пять минут. Он ополоснул рот, вытер руки, накинул на шею петлю галстука, затянул её, облачился в пиджак, проверил под правым лацканом - не отцепился ли, случайно, значок заслуженного чекиста, и, в слегка подпорченном настроении, покинул Столовую Палату. Шагая мимо Грановитой, Шатёрной и Золотой Палат, он размышлял: "Чтобы манипулировать быдлами, одних анекдотов от поручика Ржевского уже мало. Чем ещё их привлечь? Обещанный им, простодушным, земной рай - коммунизм - лет семьдесят продержался, протянул и сдох. Чем ещё Сталин сплачивал вокруг себя простодушных? Незаменимым вечным образом врага! Да, да! многочисленными внутренними и внешними врагами. И плутократии сейчас, без образа врага, на Дурдонисе не удержаться. Двух основных врагов назначим мы: "Пятую колонну" внутри, и всю остальную Вселенную снаружи. Схема верная: быдлы боятся, а я, Верховный их защищаю - именно так учил геноссе Муссолини.
Ужин под шоу Малаха Андреева оставил дурное послевкусие, и для поднятия духа Путтипут, едва слышно, напел себе:
Ин дер фельден блицен
Бомбен унд гранатен.
Унзер шмайссер шиссен,
Хенде хох, зольдатен!
А почему? А потому!
Только из-за-а
Шингдерасса, бумдерасса!
Только из-за-а
Шингдерасса, бумдерасса-са...
20. Резидент
– Яйцетрясение задумчивое... Яйцетрясение безмятежное...
Белые двери без ручек. Белые табуретки и столы привинчены к полу. Стальные решётки окон тоже выкрашены в белый цвет. Мне хочется стать дымом и валить через форточку из окна.
Картавый ангел товарищ Нинель сообщает мне, что камеры гуманоидариума переименовали в "палаты" когда под давлением межгалактического общественного мнения правящие на Дурдонисе олигаторы, во главе с Верховным меркадером, были вынуждены присоединиться к конвенции по правам космических пленных.
Дверь открывается, входит Ада с подносом в руке. Принцесса Датская приветствует её:
– Офелия! О радость! Помяни мои грехи в своих молитвах, нимфа!
Ада принесла нам какое-то бледно-мутное пойло в мензурках, и ещё пилюльки.
– В рот возьми, но не глотай!
– тихо советует всё знающий Дельфийский Оракул.
– Это бром!
– Нет-нет!
– с улыбкой возражает Ада.
– Это квас!
– Лё квас нё квас па!
– говорит товарищ Нинель.
– Товарищ Нинель говорит поо-поо... по-французски, - поясняет Аде Курочка, почему-то нараспев.
Каждый получает свою порцию брома и пилюль, и все демонстративно, для Ады, глотают и сосут.
Очередь доходит до меня. И тут Ада склоняется к моему уху и жарко шепчет:
– Всем бром, а тебе витамин "Е" - ударная доза!
Одной рукой она обнимает мою шею, а другой - кладёт мне на язык несколько горошин. И зачем-то нарочно задерживает свои длинные пальцы на моём языке.
Пока я рассасываю сладковатые оболочки витаминок, пышные груди самки аллирога вальсируют по моим тощим рёбрам. Её тело пышет жаром и вздрагивает. Ада горячо дышит мне в ухо и мурлычет старинную песенку:
На-сту-па-ет ночь,
Зовёт и мааа-нит,
Чувства новые
На-нааа...
– День деньскоо-коо-кой!
– квохчет Курочка Ряба.
– Какая тебе ночь?! Знать Фёклу поо по хвосту мокру!
Она хлопает крыльями мне по ушам и комментирует:
– Ада поо-положила на тебя глаз!
Ада улыбается Курочке, достаёт из глазницы глаз, кладёт его мне на темечко и строго предупреждает:
– Смотри, не урони!
– ЯЙЦЕТРЯСЕНИЕ ЭФФЕКТНОЕ!
Трёхфаллый кенгуриными прыжками подскакивает к Аде и произносит так, будто здоровается:
– И Апажьжева Фатима!
– Нет, я не Фатима, - говорит Ада.
– Я Ада.
– Да ужь-жь-жь-жь, - начинает жужжать Трёхфаллый, тут же подскакивает ко мне, и говорит, будто на ухо, но так, что всем слышно:
– Уу-у-х! Самка аллирога! Гляди - амбалка-то здоровая какая! На ней можно хоть столы возить! Хочу взапрыгнуть на спину ей, и по гуманоидариуму на ней скакать, пока всё не покроется тут... вагинальной пеной! Э-э-эх, какая самка!..
Он делает глотательное движение, и его кадык резко подпрыгивает вверх, и медленно-медленно возвращается на место.
Принцесса Датская, кривя губы, замечает:
– А вообще, все самки ведь... наполовину, как бы, божьи твари, наполовину же - исчадья ада! Кентавры! Пламень преисподней!
Трёхфаллый отпрыгивает к окну и прижимается носом к холодному стеклу, о которое бьётся ветер с мелкой крупкой дождя. И декламирует:
– Дуй, ветер! Дуй, пока не лопнут щёки! Лей дождь, как из ведра, и затопи верхушки флюгеров и колоколен!
– Красиво!
– хвалю я его.
– Сам сочинил?
– Нет. Это, так... один поэт - внебрачный сын английской королевы. Я после школы в театральный собирался, когда от армии в психушке откосил. Пахан мой бабок мне не дал на театральный - вот козлина! Да ужь-жь-жь-жь...
Дверь открывается, входит доктор Лектор, и ещё самка-аллирог в белом балахоне. Её губы густо накрашены бордовой помадой, и она постарше Ады.
– Это стагшая сестга, - поясняет мне товарищ Нинель.
– ОБХОД!
– объявляет нам Ада.
– Ну-с, как они?
– спрашивает её доктор.
– С воды пьяны шатаются, - отвечает Ада, - а с квасу - так вообще бесятся.
Товарищ Нинель кланяется доктору, топорща свои воробьиные перья:
– Гутен мор-р-рген!
– У него сифилис мозга, - кивает на Нинеля Дельфийский Оракул.