Чтение онлайн

Многие годы, когда дом был домом книг, я читала своим детям каждый вечер. Я начала читать им ещё до того, как они сами научились читать. Я сидела между ними на диване в гостиной и читала им большие книги с картинками и книги из серии, которую мы называли «Божья коровка». Я с самого начала верила, что слова и картинки, которые рождаются в книгах, создадут в сознании моих детей образы такой глубины и силы, что дети никогда больше не будут впечатлены вымышленными образами, которые могли бы прийти к ним с кинокамер, киноэкранов или телевизоров. Я ожидала, что самыми яркими образами в сознании моих детей на протяжении всей их жизни будут образы, созданные словами книг, которые я читала им в детстве. Образы, созданные в их сознании иллюстрациями к прочитанным мной книгам, будут менее сильными, поскольку эти образы пришли к ним через сознание тех, кто их рисовал. Образы, которые приходили в сознание моих детей через экраны кинотеатров или телевизионные трубки, возникнув в их сознании благодаря машинам, едва ли обладали бы какой-либо силой. Так я думал в доме книг.

В те годы, когда я жил в доме книг, читая книгу за книгой сам и каждый вечер читая детям, я изредка смотрел какой-нибудь фильм. Иногда подруга моей жены рекомендовала нам тот или иной фильм, и если фильм показывали не в городском кинотеатре, а в каком-нибудь пригороде, не более чем в получасе езды на машине от моего дома, я иногда ходил с женой на этот фильм. Поскольку за свою жизнь я посмотрел так мало фильмов – меньше за последние пятьдесят лет, чем большинство жителей пригородов Мельбурна посмотрели бы за последний год, – и поскольку изображения на экране кинотеатра всегда такие большие и яркие, в первые дни после просмотра фильма я часто видел в своём воображении тот или иной кадр из фильма. Я всегда ожидал, что большинство этих образов исчезнут из моей памяти в течение нескольких дней или недель. Я представлял себе, что мой разум пропускает эти образы через себя, подобно тому, как моё тело пропускает через свою пищеварительную систему камешки или пуговицы, которые я мог бы проглотить. Однако я был готов смириться с тем, что некоторые образы из фильма останутся в моей памяти. Я полагал, что могу не увидеть их в памяти так долго, что вряд ли смогу…

Я вспомнил происхождение этих образов, когда увидел их в следующий раз. Мне показалось, что некоторые из упомянутых образов могли настолько измениться за те долгие годы, что они оставались вне моего сознания, что я мог предположить, будто они впервые возникли у меня во время чтения той или иной книги.

Вскоре после того, как, как сообщалось в предыдущей части этой истории, я впервые увидел в своём воображении образ человека, бегущего широкими шагами по траве (этот образ я впервые увидел вскоре после того, как мой сын рассказал мне о человеке, подперевшем подбородок руками), я понял, что у этого человека, бегущего широкими шагами, лицо и тело актёра, имени которого я так и не узнал. Он играл маленького, худого человека с тёмными волосами в фильме «Полуночный ковбой» или « Полуночный ковбой» , одном из немногих фильмов, которые я смотрел за годы, проведённые в доме книг. Вскоре после того, как я впервые увидел в своём воображении человека, бегущего широкими шагами по траве, я вспомнил, что этот человек в фильме мысленно бежал широкими шагами по берегу моря, мысленно исцелившись от всех своих недугов. Однако даже после того, как я вспомнил это, я верил, что человек, которого я видел, был душой, тенью или духом человека, мысленно бегущего по траве, тело которого уже умерло.

Когда я понял, что ряд деталей образа бегущего по траве человека в моём сознании возникли в моём сознании, а не с кинокамеры, снятой на экране, я наблюдал за изображением всякий раз, когда оно появлялось, надеясь узнать что-то важное. Со временем я понял, что трава на изображении связана с другим участком травы в моём сознании, который представлял собой образ загона, по которому я иногда гулял в определённый год в конце 1950-х. Со временем я также понял, что трава на изображении бегущего человека связана с определёнными чувствами, которые я испытывал, смотря фильм, упомянутый в предыдущем абзаце, в тот или иной год в начале 1970-х.

В начале 1970-х годов я зарабатывал на жизнь, работая редактором технических публикаций в так называемом в те годы полугосударственном учреждении.

За последние несколько лет меня несколько раз повышали по службе, и моя зарплата была значительно выше, чем у среднестатистического мужчины моего возраста. Моя жена не работала в начале 1970-х, но полностью посвятила себя заботе о наших двух детях, и тем не менее мы жили безбедно на этот единственный доход и продолжали выплачивать ипотеку за дом. Пока я сидел в кино с женой рядом…

я и наша машина на парковке неподалеку и наши двое детей под присмотром няни в нашем аккуратном доме, и пока я наблюдал за определенными изображениями худого, темноволосого человека, который жил в заброшенном здании и не получал никакого дохода, я вспоминал место, где я жил в определенные выходные определенного года в конце 1950-х.

В течение упомянутого года я был на втором курсе бакалавриата гуманитарных наук и получал бесплатное обучение и пособие на проживание в качестве студента, работающего по контракту в Департаменте образования штата Виктория. Мне оставалось только получить диплом и после этого годичный диплом педагога, чтобы стать учителем средней школы со стабильной карьерой и солидным доходом. В какой-то момент в этом году я решил, что хочу быть не учителем средней школы, а писателем художественной литературы. Некоторое время в том году я читал вместо текстов, заданных для курса, книги писателей, которыми я восхищался, и биографии писателей, которые не имели постоянного дохода, но жили богемой или время от времени подрабатывали. После того, как я решил стать писателем художественной литературы, я больше не посещал лекции, а каждый день писал художественную литературу в читальном зале Государственной библиотеки. В то же время я начал пить пиво, главным образом потому, что хотел проводить каждую пятницу вечером в одном мельбурнском отеле, где, как я слышал, в баре собиралась группа богемы. Один из мужчин, с которым я познакомился в этом баре, работал днём в книжном магазине, но мечтал стать владельцем небольшого типографии и публиковать то, что он называл авангардными произведениями. Этот человек купил на наследство от покойного отца небольшой участок земли к северо-востоку от Мельбурна, в районе, который, как я слышал, тоже был населён группами богемы. Когда-то это была ферма с фруктовым садом, но когда владелец впервые привёз меня туда, фруктовые деревья заросли, а пастбища заросли высокой травой. Дом был грязным и обветшалым, но по выходным хозяин спал и ел в задних комнатах, начал убирать и восстанавливать дом, а также устанавливать типографию в той или иной комнате. Во время моего первого визита в этот дом я решил сбежать из-за контракта с Министерством образования в конце того же года, когда моя неуспеваемость стала бы известна, и прожить остаток жизни в сарае, который я заметил неподалёку от дома. Сарай был полон хлама, грязи и паутины, но в одной из стен было окно, выходящее на несколько загонов с травой. Я намеревался очистить и отреставрировать сарай и…

Там я проводил дни, сочиняя прозу. Пока мои произведения не были опубликованы и не начали приносить мне доход, я зарабатывал на жизнь, подрабатывая время от времени подсобным рабочим.

В течение многих выходных в последние месяцы года, когда я впервые решил стать писателем, я работал над уборкой и реставрацией сарая, о котором я уже упоминал. Некоторое время я не говорил владельцу дома, что намерен прожить в его сарае всю оставшуюся жизнь. Думаю, я боялся, что даже он, который часто говорил, что хочет, чтобы продукция его типографии шокировала буржуазное общество, попытается меня остановить. Возможно, то, что я не сказал владельцу дома, было отчасти результатом того, что я предполагал его гомосексуалистом, хотя он, казалось, никогда не интересовался мной как сексуальным партнёром. Я так и не смог вспомнить некоторые события последних недель того года. Иногда, когда мне приходится объяснять кому-то, почему я сначала был студентом университета, затем учителем начальных классов, затем заочником, а потом снова выпускником и редактором, я говорю, что у меня случился какой-то срыв, когда я только поступил в университет. Я говорю так, будто просто изнурен тяжёлой работой, но, насколько я помню, я решил бросить всё ради писательской деятельности. Вечером, наблюдая на экране кинотеатра за изображением худого, смуглого человека, дрожащего от холода в заброшенном здании, я увидел своё отражение в сарае рядом с загонами с высокой травой. Я сидел за грубым столом и писал. В изображении окружающего мира я не видел ничего, кроме полок с книгами.

В годы, когда я работал сначала учителем начальных классов, а затем редактором, я продолжал писать художественную литературу по вечерам и выходным. В один прекрасный день в начале 1970-х, всего через год-два после того, как я увидел в кинотеатре то самое изображение, о котором говорилось в предыдущем абзаце, я впервые отправил издателю законченный рассказ. Через несколько недель мне позвонил редактор из офиса упомянутого издательства. Редактор сообщил, что рассказ, который я отправил её работодателям, будет опубликован отдельной книгой в следующем году. Одним из многих действий, предпринятых мной после этого сообщения от редактора художественной литературы, было убедить жену снова стать тем, кем она была раньше: штатным учителем в частной средней школе. Ещё одно, что я…

Я ушёл с должности в полугосударственном учреждении и стал штатным писателем-фантастом. Тогда я заверил жену, что если в будущем я не смогу зарабатывать достаточно денег своими произведениями, то всегда смогу подрабатывать внештатным редактором у своего бывшего работодателя и у других подобных работодателей. Вскоре после увольнения мне вернули деньги, которые я вносил в пенсионный фонд за несколько лет. Значительную часть этих денег я потратил на покупку нового стола и почти сотни книг — в основном для себя, но некоторые — и для детей.

Где-то в конце 1980-х, после того как я начал выбрасывать в Фэрфилд книги, которые считал непригодными для чтения, но всё ещё не мог найти места на полках для каждой книги, которую хотел сохранить, я решил, что у меня есть несколько книг, не настолько непригодных для чтения, чтобы их следовало выбросить в Фэрфилд, но и не настолько интересных, чтобы я мог прочитать их при жизни. Я подумал, что эти книги можно передать кому-то, кто может найти их более интересными, чем я сам. Когда я пытался решить, кому или кому передать эти книги, в моём воображении возник образ маленького худенького мальчика с книгой в руках. Я понял, что это образ кого-то из моих внуков, хотя мои дети в то время ещё учились в старших классах средней школы. С тех пор я думал об определённом типе книг, которые у меня есть, и которые заслуживают того, чтобы сохранить их для моих внуков.

Вскоре после того, как я решил, что часть книг нужно оставить для внуков, я решил хранить их в пространстве между потолком и крышей дома. Я купил несколько дешёвых досок на лесопилке и уложил их на балки, которые шли над потолком. Я понимал, что пространство, где я буду хранить книги для внуков, будет запылённым, поэтому я завернул каждую книгу в пластиковый пакет. Я сложил завёрнутые книги в картонную коробку и поднялся с ней через люк в потолке дома. За несколько недель я таким образом сложил три коробки с книгами. Сын и дочь заметили, как я храню первую коробку, и я сказал им, что пространство над потолком — удобное место для хранения вещей, которыми они больше не пользуются, но от которых не хотят избавляться. Когда я убирал третью коробку с книгами для внуков, я заметил три коробки, которые раньше не видел.