Чтение онлайн

Автор всегда жил рядом с библиотекой, но, выйдя на пенсию и переехав в Н., он больше не сможет каждую неделю возвращаться домой с охапкой книг. Он уже начал готовиться к пенсии, покупая книги. Новые книги были бы слишком дороги, даже если бы он захотел их купить, поэтому он просматривает полки букинистов. Больше всего он ценит книги, которые я бы назвал романами викторианской эпохи. Он любит эти книги, как я легко понимаю, за обилие текстов. Несколько глав из романа Джорджа Мередита или Энтони Троллопа могут вызвать в его памяти целые скачки где-нибудь в Новой Аркадии, включая такие последствия, как то, что на следующий день у какой-то лошади появятся признаки травмы, или что какой-то владелец благодаря своему успеху сможет купить дорогого годовика для будущих скачек.

Но автор ценит не только многословность этих книг, но и то качество, которое, по его словам, он находит в самой прозе. В примечании, которое я не могу назвать понятным, он, по-видимому, утверждает (я, так сказать, перевёл его примечание; он не использует грамматических или литературных терминов, расшифровываемые книги для него – всего лишь набор слов), что обилие реалистических деталей в викторианских романах придаёт образам скачек, которые они вызывают в его воображении, непревзойдённое богатство и яркость. Если моя интерпретация его примечания верна, то его метод декодирования текста, безусловно, должен быть сложнее, чем я до сих пор описывал. Если он просто преобразует буквы алфавита в числа в соответствии с фиксированной шкалой, как может…

Могут ли подробности его рас каким-либо образом зависеть от того, что большинство читателей назвали бы темой расшифровываемых им текстов?

И это не единственная загадка авторского метода. В другом примечании он, по-видимому, утверждает нечто похожее на утверждение Гюстава Флобера о том, что он мог слышать ритмы своих ненаписанных предложений на страницы вперёд. В этом примечании автор, по-видимому, утверждает, что слышит многократный стук лошадиных копыт в любом тексте, на который смотрит, и что из всех видов прозы (я снова перевожу его) викторианский роман лучше всего способен передать медленное развитие к безумной кульминации, свойственной скачкам. Опять же, я подозреваю, что его декодирование, как он это называет, сложнее, чем я до сих пор представлял.

Когда автор выйдет на пенсию, он сможет подробно отслеживать все скачки в Новой Аркадии и согласовывать календарь этого места с календарём мира, содержащего город N. Но до тех пор ему придётся продолжать подробно отслеживать определённые скачки и просто определять результаты всех остальных скачек. Он определяет результат только одной скачки, используя метод, который он называет «выпотрошением» текста. Метод «выпотрошивания» текста гораздо проще декодирования. Он начинает «выпотрошивать» текст, просматривая только то, что большинство людей назвало бы отрывками цитируемой речи. Он называет эти отрывки « почтовым спамом» . Как и при декодировании, слова, подлежащие выпотрошению, пишутся вертикально рядом с кличками лошадей, участвующих в скачке. Шкала числовых эквивалентов, используемая при «выпотрошении», отличается от шкалы, используемой при декодировании. Я пока не понял разницы между этими двумя шкалами, но подозреваю, что шкалу для метода «выпотрошивания» можно назвать грубой и неутончённой. Его единственная цель — определить порядок финиша в конце гонки. От него не требуется предлагать какие-либо постепенные разворачивания событий или множественные возможности, предлагаемые методом декодирования. В этом вопросе, как и во многих других, я подозреваю, что автор прячется за показной простотой. Использование им цитируемой речи таким образом, похоже, высмеивает цель авторов, использующих её в своих произведениях.

Такие писатели, как он, по-видимому, утверждает, полагают, что лучшая художественная литература — самая реалистичная; что лучшая проза — это устная речь. (Викторианцы использовали цитируемую речь так же часто, как и более поздние писатели, но он, похоже, по какой-то причине более терпим к ним — возможно, потому, что речь в викторианских романах кажется современным читателям слишком формальной или слишком сложной, чтобы быть реалистичной.)

Другой писатель, не я, мог бы задаться вопросом, зачем автору страниц в портфеле пришлось так усердно изобретать копию того, что ему уже было доступно: зачем ему было выдумывать ипподромы Новой Аркадии, если он мог бы купить себе скаковую лошадь и смотреть её по субботам в Моубрее или Элвике. Меня всегда интересовало то, что обычно называют миром, но лишь постольку, поскольку это даёт мне доказательства существования иного мира. Я никогда не писал художественных произведений с единственной целью – понять то, что я мог бы назвать реальным миром. Я всегда писал художественные произведения, чтобы убедить себя в существовании иного мира. И всякий раз, когда я читал художественное произведение, которое казалось мне достойным прочтения, независимо от того, был ли автором этого произведения я сам или другой человек, я всегда читал его с целью убедить себя в том, что за пределами мира, предложенного в произведении, может существовать иной мир, даже если этот иной мир предполагался только такими отрывками в произведении, как сообщение о прочтении рассказчиком текста, который он не мог понять, или о сне персонажа, о котором в тексте не сообщается.

Автор страниц в портфеле, возможно, делал заявление, аналогичное моему заявлению в предыдущем абзаце, когда делал пометки на полях своих страниц, подобные тем, что он сделал после своего подробного отчёта о скачках в Rosalind Park Stakes в определённом году (1 миля, 7 фарлонгов; вес по возрасту; скачки осенью в парке Киллетон). В этих скачках Psalmus Hungaricus (владелец/тренер ST Juhasz; всадник ML Quayle) победил Lavengro, хотя на предыдущей встрече в схожих условиях уступил этой лошади с разницей в три корпуса. Автор в своей заметке задал вопрос, и, конечно же, не смог ответить, договорились ли тренер и всадник Psalmus Hungaricus не допускать лошадь к участию в скачках, в которых она проиграла, исходя из её достоинств.

Работая над некоторыми отрывками на первых страницах этого произведения, я прибегнул к одному из своих способов писать художественную литературу, а именно писать так, словно я рассматриваю в уме ту или иную деталь и размышляю над ней на досуге. Некоторые отрывки в начале этого повествования, возможно, наводили на мысль, что я был и буду продолжать быть на досуге, чтобы представить, что должно быть рассказано о воображаемом рассказчике. Прошу читателя не заблуждаться. Пока я писал этот и предыдущий абзацы, я чувствовал себя всё менее способным притворяться, что

Я пишу ещё одно произведение, похожее на то, что я писал раньше. У меня мало времени. Через несколько часов женщина, представляющая интересы писателей,

Организация позвонит на стойку регистрации этого отеля, и начнется моя экскурсия по Тасмании. (Если кто-то из читателей этих строк засомневается в моем здоровье, пусть он будет уверен, что я в основном поправился. Чтобы закончить этот рассказ до того, как покину отель, я опустил много абзацев, которые мог бы написать, чтобы сообщить, что проспал несколько часов, съел тарелку овсянки и других продуктов или выпил несколько кружек пива.) За оставшееся время я собираюсь собрать чемодан и подготовиться к писательскому туру, а затем написать последние несколько абзацев, чтобы попытаться ответить на некоторые вопросы, которые у меня есть. (Портфель уже упакован, его содержимое находится в том же порядке, в котором оно было, когда я впервые на них взглянул. Если женщина, оставившая портфель, не вернётся до того, как я выйду из этой комнаты, я намерен положить портфель в свой чемодан и таскать его по Тасмании, пока не столкнусь либо с этой женщиной, либо с автором, что обязательно произойдёт, если никто не навестит меня в течение следующих нескольких часов.) Зачем женщина принесла мне портфель? Кто эта женщина и как она связана с автором содержимого портфеля?

Я перечисляю свои ответы на эти вопросы в том порядке, в котором они приходят мне в голову, а не в порядке их вероятной точности.

Автор этих страниц прислал их мне в знак благодарности. Расшифровка той или иной из моих художественных книг помогла трёхлетнему жеребцу Уорлду Лайту финишировать последним на повороте и выиграть знаменитую скачку Стэнли Плейт, пробегая девять фарлонгов с фиксированным весом на ипподроме Мерлинстон в Инверберви (второй город Новой Аркадии; население 200 000 человек).

Автор этих страниц прислал их мне, потому что хотел со мной встретиться.

Он поверил, что я готов принять его образ жизни. Что-то из написанного мной или сказанного мной в том или ином интервью убедило его, что мне больше нравится расшифровывать и выпотрошить тексты, чем писать их.

Автор этих страниц хотел встретиться со мной, чтобы убедить меня писать в будущем что-то другое. Он никогда бы не осмелился вмешаться в множество возможностей, которые могли бы повлиять на ход любой гонки в Новой Аркадии в будущем, но за годы, пока он расшифровывал и разбирал тексты, он заметил кое-что. Он хотел бы предложить мне несколько изменений в моём стиле написания текстов, которые…

которые позже будут опубликованы в виде книг, возможно, в один прекрасный день в Новой Аркадии пройдут еще несколько гонок, завершающихся тем, что комментаторы гонок называют «полным финишем».

Автор страниц в портфеле – не мой ровесник, холостяк, всю жизнь проработавший учителем в начальной школе. Автор страниц – женщина, которая принесла портфель в мою комнату с какой-то целью, которую я пока не могу понять.

За свою жизнь я прочитал множество текстов: гораздо больше, чем написал. Всякий раз, когда я читал какой-либо текст, в моём воображении возникал образ персонажа, который послужил причиной его появления: подразумеваемого автора, как я его или её называю. Призрачный контур этого персонажа возник в моём воображении в результате прочтения некоторых деталей текста. Читая многие тексты, я начал испытывать недоверие и неприязнь к подразумеваемому автору. Как только я начал это делать, я перестал читать текст.