Чтение онлайн

Тайком от него (в журнал не записываясь), пока Шумахер ел и бабу гладил, утекнули из Академии двое - мужи ученые. Это были два брата - Жозеф Делиль и Луи Делиль де ла Кройер (астрономы). Трактирный дом в два этажа был строен на юру. Его продувало откуда хочешь. Трещали паркеты. Выли печи голландские. Изразцы на них - в корабликах. Входя в трактир, Жозеф Делиль сказал брату:

– Петр Великий потому и был велик, что велел содержать при Академии наук кухмистера. Дабы мы, ученые мужи, по трактирам не шлялись. Но повара того подлый Шумахер подарил Кейзерлингу, и теперь самой природой извечного голода осуждены мы транжирить себя по харчевням... Виват!

– Виват, виват, - отвечали из-за столов, из-за печек. Сели два брата за стол и попросили вина:

– Фронтиниаку! (На что получили ответ, что фронтиниаку нету.) Как нету? возмутился Делиль-старший, академик и астроном.
– А вон, я вижу отсюда, сидят два шалопая и вовсю тянут фронтиниак!

И тогда по остерии пронеслось:

– Тссссс...

А два шалопая, задетые за живое, встали и представились:

– Штрубе де Пирмон, секретарь его высокородного сиятельства господина обер-камергера графа Бирена!

– А я - Пьер Леруа, наставник нравственности и наук изящных при детях его высокого сиятельства графа Бирена! Тогда Жозеф Делиль тоже встал с ответной речью:

– Достопочтеннейшие господа! Штрубе де Пирмон, и вы, сударь Леруа! Вижу отсюда, из этой петербургской остерии, как звезды судеб ваших рушатся торжественными фейерверками... Куда бы вы думали? Конечно же, в кресла почетных академиков. Виват, будущие коллеги!

И стали (уже вчетвером) пить фронтиниак. Но потом обернулись, распаленные дружбой нежной, и потребовали согласно:

– Водкус!

. А за печкой стоял, руки грея, некто неизвестный. Было ему лет под сорок. Взгляд - лучист. Он весь этот разговор слышал и потому фронтиниаку просить не стал, а сразу потребовал для себя:

– Водкус!
– Потому как водку давали здесь беспрепятственно.

Он слушал, о чем говорят ученые люди.

– Ныне, - рассказывал Леруа, - я занят отысканием могилы Адама, прародителя нашего...

– Извольте!
– отвечал Луи Делиль де ла Кройер.
– Некрополистика древняя мне знакома... И где же, вы думаете, погребен Адам?

– Конечно же.., там! На острове Цейлоне! И граф Бирен, при всей его любви к просвещению, вполне со мною согласен...

Раздался грохот. Это, выпив водкус, свалился из-за печки таинственный незнакомец. Лежал, и торчала из-под него острая шпажонка.

– Ого!
– сказал Жозеф Делиль.
– Если этот человек был сражен от первой же чарки, то из этого следует тонкое философское заключение, что дворянин сей первый день находится в России...

Незнакомец открыл глаза - хитрые-прехитрые.

– Вы правы, сударь, - ответил он, вставая.
– Я только что прибыл в Россию и ночлегом не обеспечен.

– Назовите же себя, - попросили его. И тогда, бодая за собой воздух шпагой, он расшаркался:

– Меня зовут граф Франциск Локателли!

– О-о-о, так что же вы, граф, сидите в одиночестве, а не идете к нам? Просим, граф... Фронтиниак? Мушкатель? Или.., водкус?

И повели потом графа Франциска Локателли спать прямо в Академию наук. Проспавшись, таинственный граф сознался:

– Имею надобность ехать на Камчатку и дальше. Нельзя ли мне быть причисленным к экспедиции сэра Витуса Беринга?

– Тсссс...
– зашептали ему братья Делили.
– О таких вещах в Петербурге громко не говорят... Вы что, граф, - шпион?

– Нет, нет, - возразил Локателли.
– Зачем так плохо думать обо мне? Меня на Камчатке интересуют лишь русские меха...

Глава 8

Санкт-Петерсбурх... Дворцы, не достроенные на зыбких трясинах, разваливались. Карета едет - в буфетах посуда звякает. Мостовые осели, и по весне вода подмывала низкие набережные. Нищий люд планы умные презирал и возводил лачуги где мог ("на просторе"). Разбойники жили в лесах за Фонтанкой, и Анна Иоанновна по ночам просыпалась от свиста - совсем рядом свистели разбойники! Жить было негде: граф Растрелли сомкнул воедино дома Апраксиных, Ягужинского, Румянцева, Чернышева - вот и получился Зимний дворец для императрицы... Там и жила, непристроенно!

Зато спешно заканчивали Конюшенный двор - большой манеж для лошадиных забав графа Бирена. А на просеках перспектив еще стояли со времен Петра I виселицы; на ветру болтались истлевшие петли, - и так на каждой версте; здесь вешали тех, кто осмелится дерево срубить. Пусто, неуютно и одичало было в новой столице, которой управлял всесильный Миних.

Бурхард Христофор Миних был человеком правил твердых. Лбом стенки прошибал! Он еще молод был, когда дрались в Европе два врага - самых яростных: Россия и Швеция. И думал Миних: кто победит? где прибыльней? Но тут Карла XII, короля шведского, застрелили, и это решило судьбу - он сложил свою шпагу к ногам Петра I. Один лишь бес мучил Миниха постоянно - быть самым главным. Чтобы он говорил. Чтобы все другие ему внимали. И чтобы никакие Бирены, никакие Остерманы под ногами его не путались. Но Остерман бельмом сидел в глазу Бирена, сам Остерман завидовал Миниху, и... Три собаки одну кость миром никогда не поделят: жди свары великой. Сцепятся - где голова, где хвост. Только будь умным - не лезь разнимать...

В глухую зимнюю ночь выло в печных трубах. Душно в опочивальне супругов Минихов. Колышется огонек свечи. Бродят вдоль потолков, на которых небосвод расписан, стоглавые тени. Жутко!.. Рядом с женою (сухой, как палка) лежит великий прожектер Европы - фортификатор, боец, драчун, горлопан, бахвал и зверь ненасытный, Бурхард Христофор Миних.

– Что мне надо?
– спросил он в пугающую темноту.

– Что?
– спросила жена, не просыпаясь.

– Много, - ответил ей Миних.

– Хватит, - сказала жена, так и не проснувшись.

– Дура!
– И отвернулся, обиженный женской глупостью...

Итак, думай, Миних... Думай, думай, думай, Миних! Ладожский канал выкопал. Полки ланд-милиций создал.

Петербург построю.., заново! Что еще? Этого мало, - Не спи, - разбудил жену, и она открыла глаза.

– Отвернитесь от меня, сударь, - сказала недовольно.
– Какую гадкую мастику вы вчера пить изволили?

– Граф Бирен, - четко произнес Миних, - женат на курляндской дворянке рыцарского дома Тротта фон Трейден... Так?

– О, проклятая горбунья!
– пылко прошептала жена.
– Вы бы видели, сударь, какие у нее дивные бриллианты...

– Но, - подхватил Миних, - у графини-горбуньи Бирен есть сестра Фекла, которая ныне фрейлиной при дворе... Так?

– Так, - согласилась жена.
– Фекла, как и ее сестра, графиня Бирен, говорят, неспособна к супружеской жизни...

– Это и ни к чему!
– сказал Миних, вскакивая.

– Куда вы спешите?
– зевнула жена.

– Спи!
– ответил он и, накинув халат, выскочил... Со свечою в руках фельдмаршал тихо проник в спальню своего сына. Мягко светилось при лунном свете нежное французское белье. Темнел лаком в углу клавесин. На столе лежали не дописанные с вечера стихи - о пастушках, о свирели, о розах, о смерти...