Чтение онлайн

Рано утром Феофан Прокопович усадил за стол обоих - жениха и невесту. Почтительно, лоб напрягая, принц Антон слушал витию русского. Он все понимал, но догматы эти были ему ни к чему. Православие - по брачному трактату - примет только принцесса, принц же, отец будущего русского императора, оставался в прежней вере.

В это утро, после "служения Бахусова", поздно проснулась Анна Иоанновна: ее разбудил грохот вязанки дров, сваленной у печей ее спальни. Пришел истопник Алексей Милютин, человек верный. Анна Иоанновна его не стыдилась и Бирена под одеялом не прятала. Свалив вязанку, Милютин каждый раз к постели подходил, целовал в пятку сначала царицу, а потом и Бирена; при Милютине царица и сегодня одевалась...

– Чай, не дворянин ты, Ляксей, - говорила, смеясь.
– Чего мне тебя стыдиться? Верно ведь?

Чулок натягивая, она заметила, что ногти отросли:

– Ляксей, ну-ка, покличь Юшкову с ножнями... Явилась лейб-стригунья коготочков царских:

– Матушка, кормилица ты наша сдобная!
– И рассказала, между делом, что граф Алешка Апраксин с Москвы приехал, шумлив больно, всех задирает, в шуты просится, чтобы на флоте ему не служить...

– Зови, - сказала Анна, - мне молодые шуты нужны.

– А тестенек евонный, - умильно напевала Юшкова, - князь Михаила Голицын из стран заморских явился. Шибко ученый, слых идет, и будто, сказывали мне, от дука Флоренского привез девку рыжую. И живет с ней любовно, но не глазно. А девка та флоренская естество свое женское под мужними одеждами прячет. А поженились они в землях польских по обрядам не нашим, а вредительским...

– Ой, не врешь ли ты?
– спросила Анна.

– За што купила, матушка, за то и продаю... Свят-свят!

– Андрея Иваныча!
– потребовала царица Ушакова к себе.
– Завелись в государстве моем люди недобрые. Девке в штанах мужских ходить от бога не завещано. То есть умысел нехороший, на соблазны всякие наводящий... Да князь Михаилу Голицына ко мне звать! Того самого, что из папежской Италии вернулся недавно...

***

Михаила Алексеевич Голицын об одном лишь просил:

– Что угодно, любую пытку вынесу, токмо святыми угодниками заклинаю - не разрывайте меня с женою... Милости прошу!

Офицеры утащили его Бьянку, распались из-под шляпы волосы красоты венецианской, торчала возле узкого бедра беспомощная шпажонка... Прощай, прощай! Все, что было, и все, что еще будет, - тоже прощай вместе с тобою. А было много всего: ссылка в Пинегу, умные речи деда - Великого, штык солдата, весло галерное, фратры-капутиняне да лекции иезуитов в Сорбонне... "Боже! ужаснулся князь.
– Да видишь ли ты? Да слышишь ли ты? Нешто люди с людьми звери?.."

– Не пойду!
– уперся он ногами в дверные притолоки.

А сам здоров - как бык, ноги толстые. Тыр-пыр, не могли пропихнуть его в храм. Подскочил Ванька Топильский и заверещал:

– От веры православной отвращаешься ли? Почто в церковь божию чинно войти не желаешь?

– Да не в храм вы гоните меня, - с мукою отвечал Голицын.
– Чую позор великий и посрамление всей фамилии моей знатной...

– Дурак!
– крикнули князю и в спину так треснули, что он в церковный придел влетел и - головой прямо в пол...

От боли, от страха потерял князь разум.

– Верните жену мне!
– взывал исступленно.
– Верните, а потом уж что угодно со мной творите... Она не поддана ея величеству, а есть вольная гражданка республики Флоренской... Пощадите!

А в ухо князю кто-то нашептал - сострадательно:

– Не пытай судьбу далее словами дерзкими. Упала на грудь седая голова, и тогда сказал он:

– Делайте...

Переступил ногами, словно конь в путах, и штаны с него сняли. Потянули потом исподнее - тоже прочь. Тогда (еще разумно) он понял, что с голым срамом шпага не годится. И сорвал ее с пояса. Втащили его в придел храма. А в церкви служба шла. Придворные певчие хорошо пели, возносясь голосами к небу. И стало князю так больно за весь род людской, что заплакал он и тоже молитву запел... А его уже сажали.

– Куда вы пихаете меня?
– спросил. И его посадили: голым задом в лукошко с сырыми яйцами.

Сел... Сжался от стыда на лукошке.

– Сие есть, - объявил над ним Топильский, - наказание тебе знатное за веры отступничество, а женка твоя, коя тож папежского духу, выслана будет, и ты про нее сразу забудь...

Сумрачно было и холодно в пределе храма. Текли из лукошка раздавленные яйца. Сгорая со стыда, поднял Голицын голову.

– Эй, кто тут еще?
– спросил, приглядываясь.

– Это мы, - ответили из потемок.
– Шуты ея величества...

Верно: сидели, тоже на яйцах, все с задницами голыми, у входа в храм дряхлый князь Никита Волконский, "король самоедский" Лакоста и еще кто-то - не разглядеть было...

– Кто?
– спросил Голицын.

– Я, папенька, - ответили.
– Твой зятек, граф Алешка Апраксин... Оно бы и ничего все, мне даже нравится служба легкая. Да при ея величестве, говорят, кудахтать надобно, дабы развеселить государыню нашу. Вот и скорблю - справлюсь ли по-петушиному?

Открыли приворот - брызнуло светом из церкви, и вдоль сеней пробежала востроносая собачонка. Значит, императрица где-то поблизости.., сейчас явится. Михаила Алексеевич голову понурил, чтобы его никто не узнал. А над ним прошуршало платье и сверху полилось на него ято-то кислое и холодное... Квас!

И раздался хохот - это смеялись над ним придворные:

– Вот ты и квасу из царских ручек отпил... Тут все шуты встрепенулись, руками стали махать. И все на разные голоса закудахтали, на яйцах подпрыгивая:

– Куд-куды-кудах! Куд-куд-куд-кудах!

Словно череп раскололи Голицыну, и это было началом его безумия... Михаила Алексеевич тоже руками взмахнул, подпрыгнул и запел курицей. Лучше всех запел. А за то, что на голову ему опитки кваса были излиты, за это его Квасником прозвали, по титулу более величать не стали... Голицын Квасник!

– Куд-куды-кудах.., куда-как-кудах!
– хлопал руками Михаила Алексеевич, и в эти дни Анна Иоанновна писала на Москву своему дядюшке графу Салтыкову, который там губернаторствовал:

"...благодарна за присылку Голицына, коей всех лучше и здесь всех дураков победил. Ежели еще такой же дурак в его пору сыщется, то немедленно уведомь, и пребываю вам неотменно в моей высокой милости...

Анна".

ЭПИЛОГ

"Слово и дело!" - по площадям. "Слово и дело!" - по кораблям. "Слово и дело!" - по кабакам... Бойся, человек русский. Возьмут тебя - и навеки пропал ты. Запись имени твоего в прах изведут, даже не узнать - куда сослан. Впредь только так и делали. Чтобы никто не нашел сосланного. Чтобы от человека и следа не осталось. Будто его никогда и не было на белом свете.