Чтение онлайн

– Подагра столь измучила меня, - говорил, стеная, - что не могу я ни стоять, ни лежать, ни сидеть, ни ходить...

– А ты висеть не пробовал?
– любезно спросил его Балакирев.
– У повешенных любая подагра сразу проходит...

Потом, готовясь к выходу царицы, заспорили в уголке Рейнгольд Левенвольде с генералом Ушаковым - кому в церемонии впереди следовать.

– Вору всегда надо первым идти, - сказал Балакирев.
– А палачу за вором неотступно следовать... Такой уж порядок!

Вышел из покоев императрицы граф Бирен, улыбнулся всем ласково. Князь Александр Куракин с Трубецким заспорили - кому из них Бирен улыбнулся.

Балакирев прислушался к их спору и заявил громко:

– Всегда собаки из-за кости дерутся. Но впервые вижу, чтобы две кости из-за одной собаки дрались...

Вот уже и пять врагов у Балакирева - да еще какие враги!

К вечеру за все "штрафы" он в караульне десять палок получил. Потом на кухню пошел; там ему припасов от царского стола выдали. И поехал Иван Емельянович со спокойной совестью домой - семью кормить!

По дороге встретилась ему карета, а в ней княгиня Троекурова.

– Ой, - пискнула, - я вас где-то видела недавно!

– Ваша правда, - отвечал Балакирев.
– Я там, где вы меня видели, частенько бываю... Нно-о, кобыла моя! Чего уставилась? Или подругу свою повстречала?

***

Маслов проснулся засветло. Дунька, рябая умница, из постели дремно смотрела, как муж суетно кафтан натягивает, шпагу нацепляет. Не сыт, не мыт в Сенат!

– Забодают тебя господа высокие, - пригорюнилась.

– Не каркай!
– отвечал.
– Они бодаться горазды, а у меня рогов нетути. Я рогами самого графа Бирена их бодать стану...

Вот и сегодня: бумаги важные из Смоленска получены; там, в губернии Смоленской, траву едят и колоду гнилую. А в Переславле-Рязанском купечество столь доимками выжато, что и бургомистра выбрать не могут: торговцы дома свои заколотили и разбежались. Дело ли это? Без купечества городу любому - гроб с крышкой... По дороге завернул Маслов в Тайную розыскных дел канцелярию, где седенький, сытенький Ушаков, рано восстав, уже акафисты сладкие распевал.

– Андрей Иваныч, - сказал ему Маслов, - ты Татищева шибко не рви: он отечеству большую выгоду принесть способен.

– На все воля божия, - отвечал Ушаков.
– Никитич в винах, и рвать его.., не порвать! А на што он тебе сдался, прокурор?

– Надобно промыслы горные умножать, а Татищев дока в минералах. Моя бы власть, так я бы с него украденное взыскал, а инквизицию к миру б привел. Да и перечеканку монет иноземных на русский манир - кому, как не ему, доверить?

– Доверь.., козлу капусту, - ответил Ушаков.
– Он тебе из этих монет скрадет еще больше... Ты, Анисим Ляксандрыч, мои дела не трогай. Хоша ты и обер-прокурор, но у меня в пытошных своих прокуроров достаточно. Што ты пришел в утрях самых и наказы мне учиняешь? Сенат, Кабинет, Коллегии - все это мирское, от меня далече. Канцелярия тайная - вроде Синода Святейшего: я охотник до душ людских! Я здесь сердца людские с огня познаю. Инквизиция государева от государства отделена, но таким побытом: нет Рима без папы римского, как нет России без "слова и дела"...

Маслов далее покатил, зубами щелкнув: так бы и рванул всех, словно волк, Ушакова и прочих... "Одначе, - размышлял дорогой, - надо хитрее быть. Эвон Волынский-то как! Его не раскусишь: улыбнется он тебе, отвернись - и враз по затылку кистенем хватит, уже не встанешь..."

– Господа высокий Сенат притащились?
– спросив он у секретаря Севергина. На сей день сколько особ будет в совещаниях?

– Трое, - отвечал Севергин, вставая покорно.

– Вот и всегда так: в Сенате трое, в Кабинете трое, и только один я за всех должен о нуждах крестьянских помышлять...

Грозны и слезливы дела доимочные: по стране теперь ехать страшно, будто Мамай войною прошел. Избы деревень заколочены, в пыли ползают нищие, пастух коровенок с десять выгонит утром в поле... Разве же это стадо? И, ничего не страшась, Маслов всюду говорил так: "Петербург, будто зверь яростный, все соки из страны высасывает. На пиры да в забаву себе. Да чтобы пыль в глаза иноземным посольствам пускать. Но Петербург - еще не Россия! Россия - это вся Россия, и мужик ее - в первую голову и есть сама Россия..." Сенаторам он дел накидал (до вечера не разберутся), а сам отбыл в Зимний дворец. И - прямо в Кабинет императрицы; Иоганн Эйхлер руки раскинул, его не пропуская.

– Нельзя, - говорил Иогашка, - там ныне дела важные...

Маслов кабинет-секретаря отшиб со словами:

– Нет дел важнее, паче мужицких - дел голодных! В Кабинет прошел, гневный, а там - все министры:

Остерман, Черкасский, Головкин; обер-прокурор начал при них такую беседу:

– И не стыдно тебе, бессовестный князь Черкасский? Доколе же ты, в тройке сей главной, будешь над мужиком глумиться?

– Николи и не бывало, - сказал Черкасский.

– Ты богат, как курфюрст Саксонский, - горячо продолжал Маслов.
– Не твои ли мужики на Смоленщине кору с дерев гложут? Гляди на себя: пузо-то какое наел. Одних бриллиантов на тебе сколько.., тьма! Неужто все мало? Почто копишь? Одна у тебя дочка, так нешто приданого еще не скопил? Уймись, князь. У тебя руки богатые, а у меня - смотри - руки длинные...

Великий канцлер империи Головкин сказал:

– Уймись ты сам и не маши в Кабинете тростью.

– Не уймусь!
– отвечал Маслов.
– Смоленск есть земля рубежная: мужик русский в Польшу бежит. От бессовестности помещиков наших безлюдет земля русская. И мне - молчать?.. А ты, канцлер, трость мою благословлять должен, как трость патриота истинного! Я сын отечества не на словах - на деле...

Остерман, буклями парика тряхнув, пробурчал внятно:

– Анисим Александрович разговаривает с нами так, будто мы не первые персоны в России, а лишь приятели его из трактира. И Кабинет ея величества, высшую палату государства, он по привычке пьянственной, видать, с трактиром путает...

Черкасский, заручку почуяв, плюнул в лицо Маслову:

– Говорили тебе - уймись, а ты кричал. Теперь же - утрись.

Маслов плевка не вытер и закричал в гневе яростном, душу облегчающем:

– Вор ты, князь Алексей Михайлович! И погубитель ты есть российска крестьянства. Ты меня харкотиной своей не обидел, а возблагодарил. Спасибо тебе, князь! Видать, и правда я на верной дороге стою, ежели такие паршивцы, как ты, меня презирают. Вот теперь утрусь! Утрусь, но не уймусь... А тебя затрясу. Так и знай про то, грыжа старая! Пока жив - не отступлюсь...

На лестнице его нагнал Эйхлер - толстый, важный.

– Господин Маслов, - шепнул, - а я ведь все слышал.

– Хорошо ли это, персон высоких разговоры подслушивать?

– Господин Маслов, я вами.., восхищен!

– Да с чего бы это?
– усмехнулся обер-прокурор.
– Или вы, сударь, еще не успели мужиками обрасти? Обрастете, и вас затрясу.

– Остерман ненавистен мне, - признался Эйхлер.
– Знали бы вы, как он ужасен в жадности: копит, копит, копит...

– Дам совет: обворуй его и беги! Эйхлер отступил на шаг, и нестерпимо брызнули искрами бриллианты на пряжках его нарядных башмаков.