Чтение онлайн

– Дело мое - дело солдата! Но конъюнктуры польские - палка о двух концах: ежели мы в Польше завязнем, с Францией через то рассорясь, начнут турки рвать Россию со стороны степей ногайских. И вот тогда начнутся страхи и кровь великие...

Был теплый летний день, когда в Петергоф прибыл Кейзерлинг и ловко просочился в покои графа Бирена. Намекнул о своих услугах.

– Ты ловкий барышник, Кейзерлинг, - смеялся Бирен.
– Тебе не терпится сесть в кресло президента... Но что я могу поделать, если в Академии еще сидит Блументрост?

– Вот за этим и прибыл, - сказал Кейзерлинг, - чтобы сообщить: Блументрост завтра из кресла президента пересядет на лавку в застенке Тайной розыскных дел канцелярии.

– Что это значит?
– спросил его Бирен. Кейзерлинг достал черный траурный платок, вытер слезу:

– Ночью скоропостижно скончалась Дикая герцогиня Мекленбургская Екатерина Иоанновна, и эту смерть тоже поставят в вину Блументросту...

Дикая умерла, вином опившись Анна Иоанновна плакала:

– Сиротинка я горькая, одна осталась на белом свете, любой теперича меня обидеть может... Ирод проклятый Блументрост погубил последнюю сестричку мою. Андрей Иваныч, рви его... Допроси, почто он рецепт худо писал?

Когда закопали Дикую в Александро-Невской лавре, а одежды придворных снова сделались палевыми, голубыми и розовыми, тогда Бирен завел с царицей речь о делах академических, о пристрастии Кейзерлинга к наукам.

Кейзерлинг воссел в кресле президента и сказал:

– Господин Шумахер! Отовсюду слышны вопли мужей ученых, кои обвиняют вас в самоуправстве тираническом... Так ли это?

– В мире научном, - отвечал Шумахер, низко кланяясь, - это обычная картина, барон. Вы пробудете в Академии три дня, и вокруг вашего кресла тоже залетают осы, жалящие нещадно...

Трах!
– брызнули стекла, и в кабинет президента влетела первая ракета с Невы. Начинался очередной пожар, Шумахер героически руководил его тушением... Неподалеку от Академии размещался фейерверочный "теат-рум", и оттуда время от времени, потехи ради, запускали огненные ракеты, швермеры и мордшломвы... И никакими силами нельзя было убедить Анну Иоанновну, чтобы "теат-рум" этот из-под бока Академии убрали.

– Забаву-то, - говорила она, - должна я иметь или нет? Или уж вы меня совсем в монашенки записали?..

Таковы были дела придворные, дела столичные, когда русская армия дружно топала в сторону Польши, и солдаты еще не знали, сколь далеко идти им... Очень далеко уйдут солдаты: кровь русская прольется на виноградниках Рейна, в бою с французами, за дела венские, дела германские, дела конъюнктур Остермановых.

***

Из кареты перед дворцом вышел молодой человек в длинном черном плаще. Решительно (будто он не раз уже бывал здесь) стал подниматься по лестницам. Не было женщины, которая бы не смутилась при виде его - столь красив был этот молодой мужчина. Черный плащ тащился за ним по ступеням, словно змеиный хвост. Это был граф Мориц Линар, прибывший из Дрездена в Петербург...

И вот он - перед Биреном:

– Сиятельнейший граф, имею разговор для вас важный.

– Прошу, - учтиво поклонился Бирен и побледнел... В полутемной комнате, наедине с Биреном, Мориц Линар долго стоял молча. Молчал и граф Бирен, предчувствуя нечто.

– Начнем?

– Я думаю, - ответил Бирен.
– Нам здесь не помешают...

– Отлично, граф. Имею честь довести до вас волю моего покойного короля и курфюрста Саксонского - Августа Второго.

И отрубил - в лицо Бирену, которого даже зашатало:

– Двести миллионов талеров и корона герцогов курляндских - все это отдается вам, но...
– И заключил уже спокойно:

– За это, граф, вы поможете сейчас курфюрсту Саксонскому Августу Третьему утвердить за собой престол Ягеллонов в Кракове.

Лицо Бирена заливал пот, он бормотал:

– Двести миллионов.., и корона герцога... О боже!

– Я жду ответа, - сказал Линар, взмахнув шляпой. Бирен выпрямился, глаза его были почти безумны.

– В чем дело?
– прошептал он, озираясь.
– Разве вы не слышите? В полках русских уже стучат поход барабаны и давно поют воинственные флейты... Я помогу вам. Чем могу.

Глава 3

Волынский на Москве широко зажил: дом новый - полная чаша, веселись душа! И ничего теперь не боялся: от недругов отдарился. Кому - лошадь, кому - шубу знатную. А чтобы на будущее себя перед двором обезопасить, Андрей Петрович имел "бабу волосатую". Женщина эта была казусом природы: имела усы и бороду. По всем же другим статьям - полу была прекрасного. Зная, как охоча Анна Иоанновна до всяких уродств, Волынский эту "бабу волосатую" до времени берег, никому не показывал. Соображал так: "Коли в карьере моей что-либо хрустнет, тогда я бабой этой всем рты заткну!"

Сидел Волынский в библиотеке и монеты, из стран восточных вывезенные, перебирал лениво. Выделил чекан - для дарения Бирену.

– А... Миниху?
– спросил Кубанец.
– Тоже пошлете?

– Миниху - кукиш, - отвечал Волынский.
– Ныне я, Базиль, и сам в силу вошел, мне ли Миниха задабривать? Гляди, как бы Миниху не пришлось передо мной гнуться?

Далеко залетал Волынский в мыслях своих. "Хорошо бы, - мыслил, - куранты временные в Европе издавать обо всех делах русских. Вроде газеты! Да чтобы на языках разных мерзости двора нашего описывать. И дегтю не жалеть - мазать так мазать! По всей сволочи придворной, по всем патронам моим. Да и... Анну - тем же цветом, в навозе бы ее вывалять. Чтоб предстали пред лицом Европы во всей скверне своей... Эх, мысли мои! Вы - как кони: нет на вас удержу!"

Стол в доме Волынского всегда на сто кувертов накрывали. И гостей не звали - сами придут охотно. Как раз экспедиция Беринга через Москву проезжала, офицеров немало явилось пировать в доме открытом... От гостей в палатах обеденных было не протолкнуться, чадно от свеч. Волынский в соседние покои от пира уклонился, чтобы в месте "утишном", пояс ослабив, вздремнуть на кушетках. Но один из гостей следом за ним двинулся; Волынский его не знал, лицом смугл, носат, брови густые, а глаза сияют...

– Свет идет с востока, брат, - сказал незнакомец.
– А мясо уже сошло с костей...
– И пальцем крутил возле пуговицы.

Волынский сдуру тоже пуговицу на себе дернул и сказал:

– Прикидывайся! Меня удивить трудно.., все знаю!

– Вы почему не отвечали мне за столом?

– А ты разве меня о чем спрашивал?

– Я вижу свет, - продолжал загадочный незнакомец.
– И вы напрасно отпираетесь: ваша вилка лежала поперек ножа вот так, - и он скрестил пальцы, показывая.
– Вы сами сделали мне трапезный знак Розового креста рыцаря Кадоша пятой степени!