Чтение онлайн

Волынский разумом был остер, он сразу понял, что перед ним "вольный каменщик", который по ошибке, видать, его тоже принял за фрера - брата своего. А как он вилки за столом клал, как ножи бросал - того не упомнил. Может, случайно и знак ему сделал? Однако из забавного не может ли выгоды быть? "Может, на ловца-то и зверь сам бежит... Не запрячь ли мне его в свои санки?"

– Не отрицайте!
– сказал незнакомец.
– Вы и сейчас держите руку не как профан, а как опытный венерабль ранга метра <Масонские выражения: венерабль почтенный (в обращении); метр - мастер масонской ложи; профан - человек, не знакомый с таинствами масонства, или ученик масонской ложи; градусом в ложе называется степень познания секретов таинства. В разговоре между собой масоны называли себя "вольными каменщиками".> Волынского понесло - во вранье и похвальбе:

– А ты, жалкий профан! Закрой двери, встань. Мой градус выше твоего, и я давно за тобой присматриваю, как ты с посудой моей старался. Да только у тебя плохо вышло. Пятый градус - ладно, да ложа-то твоя какова? Я ложи самой высокой...

Из кармана кошелек достал и швырнул его в незнакомца - тот поймал золото, словно собака мосол с большими мохрами мяса.

– Говори!
– велел Волынский и снова на кушетки - хлоп!

Франциск Локателли рассказал о себе: он прибыл в Россию искать чести и славы, путешествуя, имеет наклонности описывать виденное. А печатать сочинения свои будет в Париже... Ныне же, при обозах Камчатской экспедиции, он едет в Казань, и.., далее!

– Француз ли ты?
– спросил его Волынский.

– Нет.., итальянец, но выехал в Россию из Парижа.

– На лбу, граф, у тебя не писано, кто ты таков. А потому, считай, что Казань тебе заказана... Дворы - наш и Версальский - в негласной вражде состоят из-за дел польских!

– Но вы же бывший губернатор земель Казанских, - ответил Локателли. Затем и знаки я вам делал за столом, чтобы вы меня приняли. И обнадежили в дружбе. И помогли мне далее следовать. Мы все братья великого ордена каменщиков, нам ли не помогать друг другу?

– Я тебе помогу, - сказал Волынский, поразмыслив.
– А ведь ты сбежишь да в курантах парижских иль лондонских станешь зло на русских людей клепать?

Локателли улыбнулся ему большим темным ртом.

– Политике Версаля, - смело заявил он Волынскому, - не народ русский мешает, а.., политика Петербурга, где засел двор почти германский, почти венский. Отсюда и вражда Версаля с Петербургом!

Волынский сказал на это со смехом:

– Больно много ты знаешь.., профан!

– Вы еще больше.., метр!
– отвечал Локателли с иронией.

Артемий Петрович думал, думал, думал... "Что за человек? А если не врет? От руки много ли напишешь? В типографиях же европских любую книжку выпустить можно. Вот тогда Остерман с царицей зашквырят, будто плевки на раскаленной сковородке..."

– А зачем вам Казань и земли заказанские?
– спросил потом.
– Не лучше ли сразу оглобли на Париж повернуть? Сидели бы там в тишине, а я бы помог вам в писании политичном... Россия свои тайны имеет. И вам их выглядеть шпионски не дано. Для этого надобно русским родиться. Я больше вашего знаю тайн. Но имени моего вам поминать нельзя. Забудьте сразу, что вы меня видели!

– К чему мне ваше имя?
– ответил Локателли.
– Я и своего не стану писать. На первой странице книги, которую я сочиню по возвращении из России, будет объявлено: издатель этой книги, гуляя после бури по берегу моря, нашел сундук, волнами выброшенный...

– Дельно!
– засмеялся Волынский.
– Ты хитер.

– Сундук издатель открыл, а там лежали записки неизвестного путешественника по России времен царицы Анны Иоанновны...

– Твои записки!
– догадался Волынский.

– Добавьте мне тайн, вам известных, и они войдут в книгу, как ваши... Пусть Европа прочтет про немцев - правителей России, о страданьях народа русского... Кого винить за истину? Писатель этот, - Локателли показал на себя, - давно утонул в море. Остался от него сундук и книга его...

– Что ж, - согласился Волынский, - ты хорошо придумал: пусть писатель тонет, а книга пускай всплывает...

***

Сеймы и сеймики! Сабля и шапка! Жупан и кунтуш! Тысячи голосов - в едином вопле: "Позволям!" Но один голос произнесет магическое "Вето!" - и тогда весь сейм летит к чертям собачьим, и хоры голосов уже ничего не значат для польской нации... Таковы вольности панства посполитого.

Изо Львова - пан Мецкии,

Из Кракова - пан Стецкий,

Из Киева - пан Грецкий,

И - Северинский

Стройно, гойно, гучно, бучно поприезжали

Все в собольих колпаках,

Все в червонных чеботах...

Съезжалась шляхта к Варшаве - избирать короля нового: Пяста!

Староства, воеводства, поветы... Отовсюду катили кареты с ясновельможными, плыли в грязи предлинные дроги, везомые быками, ехали на дрогах мелкошляхетские. Пока богатое панство пировало в замках и дворцах Варшавы, мелкая шляхта по харчевням жила, кормясь в садах под навесами. К столу подавали им (за счет панства благородного) жирно, но просто: говядину и свинину, кур и гусей, и все это с перцем под соусом, дабы возбудить жажду. На хлеб ставили каждому раза два-три водку. Напиваться же не давали, чтобы способны были здраво кричать на сеймике - когда "позволям", когда "не позволям".

Прямо от стола шли на сессию. В костелы или на кладбища. Там шляхта вольности проявляла. То шапку скинет, то саблю вынет, то грудь распахнет: режь, не уступлю! В лязге сабельном в куски изрубались противники. Коли пан без уха или без зубов, - значит, уже не раз сессию отбывал. Потом, жаждою томима, разбредалась шляхта по харчевням, и тут богатое панство поило ее безвозбранно. А чтобы скорей упились, вино старкою разбавлялось. Сверху же смесь эта покрывалась пивом с дурманом. К ночи глубоким сном спит благородная шляхта, разбросавшись под столами на земле; ветер колышет чубы на головах крепких, кого в лужу занесло, кого под самый забор махнуло...

Но вот проснулся пан Мецкий и не смог нащупать сабли у пояса. Пан Стецкий кошелька не нашел за жупаном. Пан Грецкий шапки не отыскал. Тогда вставали и дружно шли к принципалу. Дарил тот, богатый и ясновельможный, каждому по шапке, по сабле, по кошельку. За это опять голосами хриплыми кричали они, что прикажут им принципалы, - когда "позволям", когда "вето". Иногда же в сабельном плеске падали наземь, а над ними, звеня, рубились клинки и кусками отлетало напрочь мясо шляхетское... Таковы-то вольности те - вольности польские!

Начиналось "бескрулевье" - время без короля. По обычаю, один год и шесть недель мог править страной примас Федор Потоцкий, архиепископ гнезненский. На примаса - под звон колоколов - щедро изливался блеск престола, никем не занятого. Потоцкий сам был некоронованным королем, и от него же во многом зависел выбор короля. Сейчас он желал иметь на престоле Станислава Лещинского. Но Анна Иоанновна, в грубости самодержавной, уже прислала примасу письмо дерзкое - чтобы он и не помышлял о Станиславе. Письмо столь ужасно, столь хамски изложено требование, что Левенвольде боялся предъявить его Потоцкому...