Чтение онлайн

Густав Левенвольде прибыл в Варшаву с громадной свитой и ротой драгун. Как только поляки узнали, что за мерзавец приехал из России, так сразу дом посольства русского они разгромили. Пришлось перебраться в дом имперско-германского посла, графа Вильчека, отсюда было недалеко и до жилища посла прусского ("Союз черных орлов")...

Конвокационный сейм, кипучий и яростный, твердо постановил: избрать на престол польский природного поляка - Пяста, и "черные орлы" сразу взъерошили перья - как? Поляки хотят иметь королем поляка? Какая наглость! А куда же девать тогда инфанта Мануэля Португальского? Ну это мы сейчас поправим...

Голова примаса Федора Потоцкого гладко выбрита и прикрыта черным беретом. Откидные рукава его одежд при взмахах сильных рук взлетают как крылья. Речь примаса - умна, справедлива, напориста, патриотична. Потоцкий не побоялся принять сразу трех "орлов" - от России, Вены и Берлина; ему зачитали вслух декларацию из Вены, писанную по-латыни, и примас молча ее выслушал.

– Я, - сказал Левенвольде, - ничего не могу добавить к декларации венской, кроме изъявления любви и дружбы, какие наша императрица Анна Иоанновна давно испытывает к народу польскому, и благодаря этой любви она не желает, чтобы поляки имели на престоле своем Станислава Лещинского!

– Любовь вашей царицы, - усмехнулся примас, - столь велика к народу польскому, что шестьдесят тысяч русских солдат она уже двинула в поход против нас, дабы лишить народ наш права избирать короля - какого Польша пожелает... Не так ли?

– Боже!
– воскликнул Левенвольде.
– Назовите мне того человека, который распускает столь подлые слухи!

– Не вы ли, - отвечал примас, - договорились ранее в Берлине и Вене, чтобы сажать на краковский престол не Пяста природного, а приблудного побирушку инфанта Мануэля Португальского? Странные вещи творятся в мире: когда Россия избирала на престол Анну Иоанновну, поляки тихо сидели дома, а не шлялись с ружьями по дороге от Варшавы до Москвы... Речь Посполитая, со смертью Августа, вздохнула облегченно: умер хищник, разграбивший и нас и свою Саксонию; иных же хищников, навязанных нам из Германии, поляки более не желают.

– Но Станислав Лещинский, - вступился Вильчек, - не есть ли тоже хищник, навязанный Речи Посполитой королем шведским?

– Польша гордится своими вольностями, - отвечал Потоцкий, - и никто не посмеет диктовать нам! Кого сейм пожелает - тому и вручим щербец королевский. Если бог с нами, то кто против нас?

Голоса повышались. Лица вспотели. Начиналась ругань.

– Моя императрица, - уже орал Левенвольде, - не привыкла беспокоить свои войска по пустякам. И она найдет средства, чтобы наказать врагов своих...

– Утесняйте меня и далее!
– говорил примас.
– Чем больше вы будете навязывать нам немцев, тем скорее мы изберем славянина!

"Союз черных орлов" казался нерушим. Но в это время курфюрст саксонский Август III (отложив ножницы) вдруг признал Прагматическую санкцию, чего не успел сделать его отец. Этим жестом Август купил доверенность Вены, и Вена сразу, отвергнув инфанта Португальского, стала выдвигать на польский престол Августа III. Король же прусский, обидясь, что спекуляция с Курляндией не удалась, затих в Берлине, выжидая - что будет дальше? Вена обещала ему подарить Курляндию, оторвав ее от Речи Посполитой. Но теперь Август III (если он вступит на престол в Кракове) должен передать корону курляндскую графу Бирену. Король прусский плюнул тогда на дела польские и запел свое извечное: "Ла-ла-ла-ла..."

– Черт возьми, - горячился Левенвольде в Варшаве, - когда же Ласси подтянет сюда русские войска? Пушками мы изберем в короли хоть дьявола, только бы разрушить сейм, стоящий за Станислава Но пока не было видно в Польше короля Станислава Лещинского. И не было видно за Вислой русских солдат. Но увивались вокруг Левенвольде князья Любомирские, Вишневецкие и Мнишеки, пил и ел в кругу немцев литовский князь Радзивилл: они просили короны польской для себя! И просили солдат русских, чтобы поляки тут же не сшибли этой короны с их головы... Полными пригоршнями, тускло отсвечивая, рассыпалось в Варшаве золото!

***

Солдат Бешенцова полка - Стряпчев (из компанента Кронштадтского) в кабаке на юру сиживал и спиной дергался.

– Рыск...
– говорил он.
– Всюду рыск!

– Иди, иди давай!
– вышиб его целовальник на двор.
– Твоему полку походы ломать пора в земли Польские...

Строился полк на плацу. Под ретивым ветром балтийским. Далеко, за серятиной моря, искоркой сверкали дворцы Ораниенбаума: там гошпиталь, там пивоварня, там бабы веселые. А тут - Кронштадт: тоска, камень, пески, вода, чайки... Полковник Афанасий Бешенцов устал от пьянства Стряпчева. Добрый был человек, а не выдержал: велел лавку нести, пьяницу класть врастягай и фухтелями лупить его нещадно. Разложили.

– Начи-и-най!
– сказал Бешенцов.

И тогда Стряпчев сказал за собой "слово и дело" государево. И тогда взяли всех по оговору: самого Стряпчева, Бешенцова, капрала Каратыгина, солдата Студненкина и Потапа Сурядова, - вот и увидели они Ораниенбаум и сады тамошние, и кричал павлин на них из зверинца царского - нехорошо кричал, к беде горланил.

Стряпчева от них выделили (чтобы не зашибли его до смерти за показание) и повезли всех водою - в Тайную розыскных дел канцелярию. А канцелярия та дремуча - внутри крепости, за версту нехорошо пахнет, вокруг кладка кирпичная иль бревенчатая; над воротами же - вензель царицы из первых букв ее имени: "А" и "I" Понюхал воздуха Потап и уверился: "Чай, не мне первому..." Договорились они накрепко: отца-командира Афанасия Бешенцова не выдавать. Добрый человек! Он солдата не обижал, и мы его никогда не обидим. Стой крепко, ребята, завтра поведут в оговорах розыск чинить.

Привели... Глянул Потап Сурядов на дыбу и сказал:

– Знать не знаю. Ведать не ведаю.

– Все не знают, - отвечал Ванька Топильский - все не ведают. Однако ты не смущайся, братик: мы тебе напомним!

И на дыбу вздернули. Пять плетей. Сошла кожа со спины.

– Говори, - допрашивал Ванька, внизу стоя, голову кверху, под потолок, задирая, - говори по совести: про то, как кирпичом хотели ея величество зашибить, как мортир-ку на нее готовили?

– Знать не знаю.., ведать не ведаю...

– Десять!
– сказал Топильский, и очнулся Потап под утро.

Темно было. Падалью разило от пола. Постонал. Забренчали цепи, и узник один кружку с водою ему поднес. Потап напился воды вдоволь и спросил сотоварища:

– А ты-то, брат, за што в цепях сиживаешь?

– Моя вина тяжкая, - отвечал узник.
– Вина я не пил, Табаков не куривал, в зернь не играл, жену свою не колотил, зла никому не делал, грамоте обучался... Вот и сижу теперь второй годик!

– Хороший ты человек, видать, - посочувствовал Потап.
– Но вина-то какова твоя?

– По такому образу жизни, какой вел, впал я в подозрение жестокое. Плохое и хорошее на Руси всегда рядом лежат... А теперь пытают меня: не умыслил ли я чего противу государыни нашей?

Солдаты втащили капрала Каратыгина - шмякнули. Так пластом и лег старый ветеран. Не охнул. А под вечер разговорился:

– Били, перебили. И на себя все накричал, а нашего Афанасия Петровича, дай бог ему здоровья, словами худыми не тронул...

Спину подлечив, снова повели. Ставка очная - вещь подлая: вот на этой дыбе висит Потап Сурядов, а на этой, рядышком, Стряпчев болтается. Спросят Потапа, потом Стряпчева спрашивают: так ли?