Чтение онлайн

Маркиз Монти объявил в Варшаве, что король Станислав Лещинский на эскадре кораблей приближается к Гданску (это он говорил о кавалере де Тианж). Следы были запутаны... Коляска быстро покатилась через земли славянские. Потекли родные холмы, покрытые буковыми лесами. На постоялых дворах, под увесистыми грабами, король пил деревенское пиво и слушал игру волынок. Отбросив в сторону парик, он клал румяный пухлый подбородок на кулак, и слезы текли из-под длинных, как у девицы, мохнатых ресниц. Слуха короля достигали разговоры поляков - старых ляхов. Не было, пожалуй, в Польше семейного очага, где бы не вспоминали по вечерам походы и славу былых времен. Легкомысленно забыты все тягости походов во славу Карла XII, и теперь имя Станислава Лещинского светилось в замках и хижинах, как звезда возрождения Польши - великой и самостийной... На последней станции перед Варшавой король Станислав разоблачил себя, сказав:

– Поляки! Посмотрите на меня внимательно... Неужели вы не узнали своего изгнанника-короля?

– Виват королю! Да здравствует природный! Пяст... Хотим поляка Польше, но только не германца!
– кричали варшавяне.

Король въезжал в столицу с запада. А через восточные заставы покидали Варшаву недовольные, сбираясь в лагерь на правой стороне Вислы, и уже сколачивали конфедерацию. "Хотим Августа!" - доносилось оттуда, из Пражского предместья. Папа римский переслал примасу Польши особое послание, и Потоцкий набожно обнажил голову... Ватикан тоже требовал избрать Августа! Но ничто уже не изменит духа поляков...

– На коло! Под шопу!
– раздавались призывы. Резкий удар грома разорвал небо над Варшавой, хлынул проливной дождь. В грохочущих струях ливня промокли знамена староста, воеводств и поветов. За глубоким рвом открылось - все в пузырях дождя - поле рыцарского коло: хорунжа к хорунже, тесными рядами стояли всадники в жупанах, висли мокрые усы депутатов, высоко взлетали их шапки - под дождь, под гром, под молнии:

– Хотим Станислава!

Шпора к шпоре, сабля к сабле. Впереди хорунжей торчали малиновые значки региментов поветовых. Примасу подвели лошадь, и он вскочил в седло. Реял бархатный кунтуш на собольем меху, вилась за спиной примаса лисья мегерка... Взревели рога и трубы, когда он поскакал вдоль строя. Ряд за рядом проносился примас под дождем, осыпаемый рукоплесканиями варшавянок.

– За кого?
– спрашивал каждого.

– Хотим Станислава!
– и примас мчался дальше...

– За кого?

– За себя!
– отвечал ему книзь Сангушко.

– Так будь ты проклят!
– И Сангушко поскакал прочь за Вислу.

– За кого?

– Польше - поляка!..

Восемь часов подряд, под бурным ливнем, затоплявшим рвы, примас объезжал коло, и ревели трубы под шопой, одобряя каждый возглас депутатов. Шестьдесят тысяч человек он объехал за день, вставая на стременах, чтобы разглядеть лица... Вот и конец. Перед примасом - последний депутат.

– За кого?
– спросил он его. И тут раздалось роковое:

– Вето!

Шестьдесят тысяч голосов обрушились в пропасть. Восемь часов под дождем как собаке под хвост! Кто посмел сказать "вето"? Бедный шляхтич с Волыни Каминьский был против. А спросить его, пся быдло, почему против - никак нельзя (таков закон вольностей).

– Одумайся, безумец, - умолял его примас.
– Иль ты за Вислу тоже хочешь? Один, совсем один, ты повергаешь в разоренье наше отечество, окруженное врагами, и воплем своим уничтожаешь всю силу голосов, поданных на этом коло нацией польской...

Шестьдесят тысяч человек жалобно кричали:

– Каминьский, не рушь коло!

Уговорили. Примас взмахнул рукой и бросил факел в шопу, чтобы она сгорела сразу. Три залпа возвестили миру об избранье Станислава Лещинского в короли. Хорунжи вздыбили коней, паля из пистолетов в небо. Из седел - то здесь, то там - падали с криком люди, убитые наповал шальными пулями (нечаянно).

Из церкви Иоанна король Лещинский отъехал во дворец. Шесть сенаторов несли над ним балдахин из красного бархата. Перед кортежем плыли знамена царств Польского и Литовского, пронесли оранжево-черный штандарт Курляндского герцогства (вассала Речи Посполитой). Во дворце король настежь распахнул окно на Вислу. Дождь кончился. Распевали птицы. Алмазами сияли капли на листве. А там, за Вислой, стояли толпы противников Станислава.

– Хотим Августа Третьего...
– расслышал король их клики.

Но по законам польским голос протестующих был действителен лишь в том случае, если он раздался на месте коло прежнего. А там уже догорали остатки старой шопы, завтра ветер развеет пепел...

Это случилось 11 сентября 1733 года.

***

– Меня отравили, - сказал под грохот пушек Левенвольде.

– Кто?
– спросил его Волынский.

– Не знаю - кто, но верю, что поляки... Я еле двигаюсь. Не ещьте этот хлеб. Выплесните вино... Откуда стреляют?

Поляки выживали немцев и русских послов из Варшавы. Пушки расстреливали ворота домов посольских. Курьеры не достигали цели: их перехватывали у застав, а шифры Остермана сейчас были разгаданы особой комиссией из евреев и армян варшавских.

– Боже, - стонал Левенвольде, - где же армия Ласси? И вот наконец заржали кони на правом берегу Вислы, задымили костры, - это Ласси подвел русскую армию. Под Гроховом собрались поляки, недовольные избранием Станислава; паны ясновельможные стояли теперь за Августа, решив: коли корона не нам, так пускай уж Августу. Под прицелом пушек русской царицы был избран в короли курфюрст Саксонский - немец.

– Vivat Rex Augustus Tertius!..

За Станислава - шестьдесят тысяч голосов. За Августа - четыре тысячи (и те продажны, отягщены золотом, полученным от Густава Левенвольде). Было "бескрулевье", а теперь стало в Польше сразу два короля! И пушки Ласси развернулись от Праги на Варшаву... Отсюда, от разрушенного моста над Вислою, корона герцогов Курляндских воспарила над головой графа Бирена - любовника царицы всероссийской... Левенвольде встретился с Ласси:

– Здесь больше делать вам нечего. Станислав Лещинский - с примасом и сенатом - удрали в Гданск, где жители предложили им свою защиту под стенами крепости. Туда подходит и французский флот... Вам осталось самое малое: силой оружия внушить полякам смирение!

Ласси развернул русскую армию на Гданск - к морю...

Волынский ехал и дремал. Пробудясь, пил славную вудку. Заедал хмель черствыми кокурками, внутри которых запечены яйца. На плече своего господина отсыпался раб верный - калмык Кубанец. Было худо на душе. Не забылись (и не забудутся) сеймы и сеймики. Вот каково живут магнаты польские! И думал Волынский: "Нам бы эдак... Кричи, что хочешь. А у нас - шалишь: за крик тот языки отрезают..."

Над рекою выросли в тумане башни, виден уже и пологий гласис крепости... Тпрру! Приехали, - вот он Гданск. Петр Петрович Ласси показал на стены фортов, произнеся без улыбки:

– Они готовы драться... Сейчас раздастся первый выстрел!

На самом верху стены форта Гагельсберг стояла гордая полячка, держа в руке дымящийся фитиль. Ветер рвал ее тонкое платье, относил назад длинные волосы. Движеньем плавным приставила фитиль к затравке, и пушка рявкнула, а женщина исчезла в клубе дыма, потом в расеянном дыму опять явилась пред Волынским прекрасная богиня мужества и гордости.

Чух!
– раздалось рядом, и тяжкое ядро, крутясь отчаянно, запрыгало меж колес тележных, круша их спицы и ломая ноги лошадей...