Чтение онлайн

– Небось пороть будут, - посулил Кирилов.

– Оно накладно...
– задумался сын крестьянский.

– А ты - вытерпи, всех порют!
– посоветовал Кирилов.

– Конешно.., пострадать можно...

И, тяжело вздыхая, ушел. "Жаль", - думал Кирилов. И снова поплыл водою до Казани. Теперь уже с пушками. Полки Пензенский и Вологодский сопровождали его. Кирилов на пушки глядел косо: он пушечного грома не жаловал, радушен был ко всему, что живет, что дышит, что прыгает, что летает, что колосится...

Прекрасны холмы башкирские, золотом и серебром осыпало леса, тихо струились реки из хрусталя. Уфа жила уже обособленно, вся в помыслах прирубежных, набегов боясь. Здесь Кирилов за работу засел, и других к тому понуждал. Лошадей закупал табунами, магазины готовил, ланд-милицию создавал на манер казачий, перепись тептерям и башкирам учинил. И - кашлял, кашлял советник статский, бился грудью о край стола, кровь текла на бумаги важные, на "сказки" уфимские... Из окошка, на шлях глядящего, ему Индия мерещилась.

– Пора гостей звать тамошних, - говорил, отдышавшись...

Чуден был день над Уфой, когда сама Индия вошла в дом к нему.

Первый гость индийский - Марвари Барайя шубы на лавки скинул, но прежде глянул - нет ли жучка какого на лавке, чтобы не раздавить тварь живую. Уселся он, ноги поджав, запах какой-то странный от себя излучая. Томно и нездешне струился на Кирилова свет его глаз - глубоких, как омуты...

– Пусть, - велел Кирилов толмачу, - гость мой радостный о родине мне своей поведает...

Усладительно звучал дребезжащий голос Марвари:

– ..снегу и зимы никогда не бывает, такоже всякие цветы и травы никогда не увядают. Руд всяких и каменьев имеется довольство изрядное. Ягоды всякие родятся в год по дважды, орехи величиною кругом в три четверти аршина и более, лимонии в год по дважды ж, и протчие всякие овощи свежие, шелк хороший, подобно китайскому, однако ж его немного, а бумаги хлопчатой множество. Места зело теплые: жители ходят в платье, сделанном из бумаги хлопчатой...

И долго еще, словно во сне, звучали неувядающие слова гостя индийского: "Кармадон, алмазы, гвоздика, лалы, орехи мускатные, инбирь белой и желтой, яхонты, кисеи и лавры..." Сколько об этих богатствах они с Соймоновым говорили! Еще там, возле печек, когда снега лежат по пояс. Кирилов ладонью лицо закрыл и заплакал беззвучно: "Только бы не помереть до сроку!.." И торопливо новые торги заключил, основал в Уфе Компанию русско-индийскую, а жене признался:

– Ульяна Петровна, супруга вы моя ненаглядная, почто жизнь людская столь плохо устроена? Едва сумеет человек основать судьбу свою на мечтах юности, как смерть к нему уже поспешает...

Множество табака искуривал Кирилов нещадно, благо курение при чахотке считалось по тем временам весьма полезно. В раскольничьих же книгах, тяжелых и грубых, воском закапанных, как раз обратное доказывалось... Кому верить: врачам или раскольникам?

***

Когда Татищев проведал, что Кирилов в экспедицию "Известную" главным назначен, он взвыл от зависти неуемной.

– Почто опять не меня?
– кричал в бешенстве.
– Я человек роду боярского, знатного! А сей Кирилов из гузна мужицкого на свет божий выполз. Шти лаптем хлебал, на лавке спал и кулаком подпирался, а собака миску его вылизывала... Соймонова повидав, ногами в обидах топал.
– Может ли, - доказывал ему Татищев, - мужик географию понимать? Только мы, столбовые, в геодезии да в гиштории смысл глубокий изыскиваем... Рази не так?

Федор Иванович послушал вопли боярские:

– И такого-то дурака, как ты, Никитич, еще умным зовут? Эх, люди... Во спесь-то где! Во где жир-то дурной! Да ведомо ли тебе, что Кирилов кровью над географией исхаркался? Он прост, да! Однако атласы и книги на свои рубли печатал. В науку идет без оглядки. И - честен! Мужицкий сын Оренбурга не разворует. А тебя только допусти: половину края - в казну, а половину по своим именьишкам растащишь... Ступай, видеть тебя не хочу!

И столбовой дворянин изгнал от себя сына боярского.

Сытые лошади уносили гневливого Татищева на Карповку...

"Князь тьмы" проживал здесь! Велики богатства его, много у него домов в Петербурге, каменных и деревянных, немало усадеб в округе Московской, пышны его дачи меж Петергофом и Ораниенбаумом. Но любимое место жития - на Карповке, речке тихой, вдали от суеты столичной. Леса шумят, сады плодоносят. На реке качается флот - из галер малых, из гондол венецианских, подходят сюда баржи с дровами. Издалека пышет над лесом высокая труба - тут вовсю работает пивоварня, откуда пиво течет в бочки царицы и в подвалы дома графа Бирена. Сам же хозяин, от трудов устав, иногда в стихах свою душу излагает. То самодержавие на Руси восхвалит, то пивоварению воздаст славу творчески - в рифмах... Велики погреба у "князя тьмы"! Чего только не таят они в тишине прохладной: белужина, тешки осетровые, спинки копченые, раки псковские, угри балтийские, икра черная, вязига для пирогов, устрицы флембургские, анчоусы итальянские; заповедным сном покоятся там вина - веит, понток, реншвин, бургундское, мушкатели разные, фронтиниак, ренское, эрмитажное, оглонское, водка гданская, а сивуха украинская...

И пусть шатается народ от голода - стоны людские в эту тишь да благодать не проникнут! Здесь живет "князь тьмы" - Феофан Прокопович, владыка синодальный, от него и улица в Петербурге пошла - Архиерейская та улица... <Ныне улица Льва Толстого на Петроградской стороне Ленинграда, усадьба подворья Феофана Прокоповича находилась вблизи современной больницы имени Ф. Ф. Эрисмана.> Дела у него ныне были плачевные. Императрица просвещению ходу не давала. При карповской даче Феофан свою школу открыл. Сам и учил школяров по уставам иезуитским. Чтобы в учебе соревновались. Чтобы друг за другом подглядывали. Чтобы доносили один на другого исправно... От этого великое рвение было в учениках По вечерам же, от наук утомясь, Феофан пытки и розыски производил. Бывало, вернется на Карповку, а вся борода в крови людской... Самому страшно! Четки возьмет, а они - словно брызги крови... "Ой, муторно! Ой, спаси меня, господи!"

Постарел. Живость потерял. Борода поседела. Под глазами обода темные. В глазах тоска. Веко трясется живчиком...

Татищева принял, перстами темными благословил его.

– Зачем пожаловал?
– вопросил строго.

– Генерал де Геннин в артиллерию просится, - рассказывал Татищев охотно, ему с заводами сибирскими по старости не совладать. Кабаки тамо завелись, народ гуляет. А ея величество в бухгалтерии не смыслит... Горное дело таково: рубль в него вложил, и десять лет жди - тебе ста рублями вернется. А граф Бирен рубль вложит, а завтра же ему сто рублей, хоть роди, а вынь да положь...

– А ты?
– спросил Феофан.
– Где сто рублей возьмешь?

– Я не сто, а тыщу возьму, - отвечал Татищев.
– Эвон беглых полна Сибирь, всех в работу вопрягу... Вогулов опытных науськаю! Они мне за пятачок медный миллионные доходы в горах укажут. Да и бухгалтерия мне издавна в делах горнозаводских свычна...

Феофан прищурился - остро.

– Слышь-ка, - придвинулся, - я тебя научу.., они на это клюнут. Они там жадны до всего... Ты прибытки великие посули!

– Кому?