Чтение онлайн

– Бирен, говоришь, не жалует... Ну и ладно! Ты прямо в ноги матушке-государыне кидайся. Соблазни ее доходами, во искушение введи. Они ведь живут при дворе, как дети малые: нет того, чтобы дать, а лишь одно ведают взять!

Татищев так и поступил. Однажды в садике дворца Летнего, из кустов явясь, словно разбойник, в ноги императрице кинулся, стал ее соблазнять доходами непомерными...

– От воровства доходов не ищу, - сказала Анна, отступая.

– Матушка, - затараторил Татищев, на коленях за нею ползая, - а мы ведь с тобой родня недальная...

– С чего бы это?
– фыркнула Анна Иоанновна.

– Дак как же! Хочешь, разложу генеалогию по косточкам?

, - Ну, разложи...

Татищев развел руки, в воздухе незримо рисуя дерево:

– Изображу родство наше... Матушки ваши, блаженныя памяти царицы Прасковьи Федоровны, были дочерьми боярина Федора Петровича Салтыкова. А дедушки ваши были женаты на моей троюродной бабке - Татищевой...

– Ты мне десятую воду на киселе не мешай!

– Не десятая вода, а родство совсем близкое: мы с вами, ваше величество, праправнучатные братец с сестричкой... Сестрица ты мне! Так не мучай своего братца...

Анна Иоанновна расхохоталась, и тогда Татищев (горячо, пылко, разумно) поведал ей о делах горных. Глаза Анны засверкали; предчуя выгоды, она уже прикидывала, что купит себе, что построит... На прощание Татищев получил от нее оплеуху.

– Вот и конец инквизиции, - сказала императрица.
– Езжай в Сибирь, братик...

В звании генерал-бергмейстера Татищев проворно отправился к горам Рифейским.

***

За окном бело: снег, вихрь, гаснут редкие фонари...

– Ну вот, - перекрестилась Анна Иоанновна, - четвертый годок в благолепии отцарствовала... Дай-то мне, господи, и дале так!

Шагом широким, руками размахивая, проследовала в туалетную через комнаты Бенигны Бирен. Обер-камергер с кушеток поднялся, за нею пошел. Из дверей вывернулся блистательный, кружевами шурша, обер-гофмаршал Левенвольде тронулся за Биреном. За Левенвольде "взял шаг" барон Корф, розовощекий, духами благоухая; за Корфом пошли в церемонии прочие-разные: Менгдены, Ливены, Кейзерлинги, Фитингофы, Зальцы, Кампенгаузены и... Бисмарк (в чине генеральском). Окружили они толпой веселой громадный стол, на котором сверкала золотом, словно сервиз, огромная коллекция ваз, коробок, кувшинов и флаконов с притираниями и помадами. Анна Иоанновна присела у зеркала. Вгляделась в оспины на лице. Пухленькие амурчики, болтая ножками толстенькими, взирали на нее из-за оправы зеркальной...

– Музыку!
– гаркнула, и в соседних покоях заиграли. До чего же хорошо играли итальянцы... На скрипке - Пиетро Мира, на виолончели - Тантонидо, потом раздался божественный голос, будто с небес сошедший.
– это запела Верокаи-Аволио, вторил ей кастрат флорентийский - Пьеро Пердиччи, сладко-пресладко...

– Печки!
– крикнула Анна, и внизу, под полом, вдоль потаенных дымоходов, потек горячий воздух, в который истопник Милютин бросал восточные благовония: запахло в комнатах - райски...

А кастрат все пел - столь умилительно. Все о любви, все о ней, неизбежной. Начинался час вожделенный, и об этом все придворные знали, к дверям торопливо пятясь, чтобы оставить императрицу наедине с графом Биреном...

Потом между ними такой разговор был.

– Вот, - сказала Анна Иоанновна, - теперь, мой друг, ты понял, ради кого я вела эту войну?

– Выгоды имела Вена, Дрезден и... Остерман.

– Ништо! Будто сам не догадаешься, ради кого я десять тыщ христианских душенек под Гданском угробила?.. Все для тебя! Отныне, когда Август Третий мне престолом польским обязан, он поручился престол Курляндии в наши руки передать... Митава отныне вассалом Речи Посполитой не станет!

– Но я, - ответил Бирен, глядя тускло, - тоже не дурак, как Остерман обо мне думает. Я ведь знаю, что в Гданске еще проживает герцог Курляндский Фердинанд, родной дядя вашего покойного супруга... Вот ему все сливки и достанутся.

– Но Фердинанд-то.., помрет, - вразумила его Анна.

– Боюсь, - вздохнул Бирен, - что я помру раньше его, и корона Кетлеров, когда-то могучих, лишь коснется моего виска.

– Терпи!
– отвечала Анна.
– Я-то своей дождалась... Корону на голове Анна Иоанновна редко носила. Вот и сейчас, перед зеркалом встав, она водрузила ее прямо себе на грудь. А грудь ее была столь велика, корсетом подпертая снизу, что корона покоилась будто на столе. Так она и вышла - с короной на груди необъятной. За нею пошагал Бирен, вывернулся откуда-то Рейнгольд Левенвольде, за ним - Корф, а потом разные-прочие... Был малый выход.

– Хоть на народ посмотреть, - говорила Анна Иоанновна.

Зала в Зимнем дворце была наполнена людьми. Проходя вдоль рядов посольских, царица спросила консула британского:

– Чай, в Виндзорском дворце зала будет пошире?

– Увы, - польстил ей Рондо, - она гораздо уже. Ей издали кланялся новый венский посол, - граф Карл Генрих Остейн, и столь резво подался вперед для руки целования, что, казалось, головой вышибет царице зубы. Когда же нагнулся резво - она за юбки свои схватилась. И потом сказала - во всеуслышание:

– Вот до чего мужчина опытный может напужать меня, слабую женщину!

Отчего был смех продолжительный, смех подхалимский, и она пошла дальше, собой довольная...

Возле китайских послов задержалась:

– Кого же вы из дам моих самой красивой считаете?

– В звездную ночь, - отвечали китайцы, кланяясь, - трудно сказать, какая из звезд самая прекрасная. Но есть звезда на небосклоне двора вашего, которую не заметить трудно... Это цесаревна Елизавета с глазами зелеными и круглыми, как у кошки.

Анна Иоанновна нахмурилась:

– А что самое удивительное для вас у двора моего?

– Самое удивительное - видеть тебя на престоле!.. В глубине залы стояли пленные французы (которые уцелели), вывезенные из Копорья, с любезной улыбкой Анна Иоанновна к ним подошла.

– Довольны ль вы?
– спросила.

– Мы благодарны вашему генералу Лопухину, - отвечали французы дружно.
– Он научил нас шалаши строить, он кормил и поил нас... Мы так и представляли себе русских людей - добрыми и благородными!

– Рада слышать от вас слова дружественные... Фельдмаршал!
– позвала она Миниха.
– От щедрот своих дарю каждому французу по тулупу в дорогу да по валенкам. Пущай едут в свою Францию, славу обо мне по миру развозя!

К французам робко приблизилась Елизавета Петровна.

– Нет слов, - шепнула, - передать мне, как я люблю Францию... Приходите ко мне, в дом на лугу Царицыном, я научу вас, как надо ноги обернуть в дороге, чтобы не мерзли... Морозы трещат лютые!

Ночью, вернувшись из дворца, леди Рондо при мерцании свеч писала письмо в Англию - своей подруге: