Чтение онлайн

Вторым аспектом кризиса регионального руководства была создаваемая крестьянскими мятежами угроза политической стабильности. Тактика классовой борьбы применялась огульно. Произвольное применение силы и насильственное лишение личного имущества вызвали протесты крестьян в самых различных формах — от массовых демонстраций до беспорядочных актов насилия и организованных вооружённых восстаний [417] . Большевистский режим снова, как в конце Гражданской войны, столкнулся с широкомасштабным крестьянским сопротивлением. Именно сопротивление крестьян, сопровождавшееся насилием, подчёркивает Р.У. Дейвис, было главной причиной, по которой центр призвал в начале марта 1930 года к временному прекращению коллективизации. Дейвис, в частности, ссылается на сообщение в Москву из районов Средней Волги от февраля 1930 года, в котором говорится, что «движение против колхозов никогда ещё не было столь широким, как сейчас» [418] .

В начале 1930 годов ответом крестьян на коллективизацию стало большое количество «террористических актов», как официально называли их действия. Глава правительства автономного Удмуртского края в Уральской области, Березнер, рассказал о различных формах сопротивления крестьян. Он сообщил о примерно 500 случаях «кулацкого террора» в первой половине 1931 года, включая 266 нападений, 98 случаев уничтожения машин и оборудования, 45 поджогов, 28 случаев вытаптывания засеянных полей, 26 случаев отравления скота и 35 мелких актов саботажа [419] . Такие акции были широко распространены. С января по май 1930 года на Украине в связи с кампанией коллективизации было совершено более 1500 «террористических актов»; сообщалось о более чем 300 «терактах» в Подмосковье за тот же период [420] . Варейкис из Центрально-Черноземной области информировал Москву, что в период с конца декабря 1929 года по середину февраля 1930 года произошло 38 крестьянских восстаний [421] .

Организаторы колхозов в деревнях подвергались самой серьёзной опасности [422] . Куйбышев как представитель центра постоянно получал письма, в которых подробно рассказывалось об убийствах председателей колхозов [423] . Однако и некоторые партийные функционеры более высокого уровня также становились жертвами крестьянских расправ. Особенно опасным для партийных руководителей был регион Северного Кавказа. В начале 1930 года там были убиты инструктор региональной партийной организации Ингушетии и руководитель этой организации [424] . Андреев, региональный руководитель Северного Кавказа, сообщил об убийстве первого секретаря партийной организации Терского округа [425] .

Региональные руководители не имели возможностей для подавления крестьянского сопротивления. Государственные лидеры из центра мобилизовали силовые структуры государства — НКВД и Красную армию для оказания помощи на местах. На НКВД была возложена ответственность за искоренение кулачества как класса [426] . На Северном Кавказе ранней весной 1930 года должностные лица НКВД разработали план выявления десятков тысяч кулаков в регионе, экспроприации их имущества и выселения [427] . Было дано также указание Красной армии организовывать колхозы, изымать зерно и вести борьбу с классовыми врагами в деревнях. Однако развёртывание частей Красной армии в сельской местности создало новые проблемы для центра, поскольку новобранцы из крестьян сочувствовали жителям деревень, а командиры возражали против использования войск для решения внутриполитических задач [428] . И хотя в целом региональные руководители сотрудничали с силовыми органами, такое положение нельзя было назвать нормальным. Присутствие силовых органов в регионах провоцировало соперничество между различными бюрократическими структурами и споры о юрисдикции [429] .

Третьим аспектом кризиса регионального руководства в начале 1930-х годов являлось сельскохозяйственное производство. Главной задачей руководителей провинциальных партийных комитетов в «социалистическом наступлении» было обеспечить поставку сельскохозяйственной продукции государству для обеспечения продовольствием промышленного сектора экономики и на экспорт. К 1932 году региональным руководителям все реже удавалось одновременно выполнять задания по изъятию зерна и поддерживать жизнеспособность сельской экономики.

Богатого урожая 1930 года хватило ненадолго. Урожай зерна 1931 года был более чем на 7.5 млн тонн меньше предыдущего. Несмотря на то, что зерна для изъятия государством стало меньше, государство всё же смогло получить 22.8 млн тонн, что было немного больше по сравнению с 1930 годом [430] . На 1932 год руководители из центра смело наметили план: изъять 29.5 млн тонн зерна, почти на 7 млн тонн больше, чем в 1931 году. Однако к началу лета стало ясно, что прогнозы Москвы урожай 1932 года не оправдываются. Урожай был значительно ниже чем в два предыдущих сезона. Сравнение цифр по поставкам зерна, фактически полученного государством на июль 1932 года, с цифрами предыдущего года, показало значительное уменьшение количества зерна, доступного для изъятия (см. табл. 6.1). Вклад основных зернопроизводящих районов был особенно скудным: Украина и Центральное Черноземье отставали от темпов предыдущего года примерно на 60%, Нижняя и Средняя Волга — более чем на 80%. В начале сентября государству было поставлено почти на 50% меньше зерна, чем в предыдущем году [431] .

По иронии судьбы, резкое падение производства зерна было вызвано успехами в проведении коллективизации. Несмотря на неразбериху начального этапа, урожай 1930 года был рекордным, в государственные закрома поступило большое количество зерна. Благодаря этим результатам удалось уменьшить публичную критику методов проведения кампании, и руководители из центра приняли решение о восстановлении более радикальных сроков проведения в жизнь политики коллективизации.

Однако изъятие зерна на основе административных распоряжений и силовых методов подорвало производительный потенциал сельскохозяйственного сектора. В то время как в первой половине 1930-х годов общий объём производства сельскохозяйственной продукции, особенно зерна, уменьшился, квоты на его поставки государству продолжали расти [432] .

По ряду причин ожидавшегося значительного увеличения производства сельскохозяйственной продукции после урожая 1930 года не произошло. Во-первых, на урожай в 1931 году негативно повлияли погодные условия. Особенно большой ущерб нанесли засушливое лето и дождливая осень на Нижней Волге, на Средней Волге, в Казахстане, Западной Сибири и на Урале. Лидеры из центра отреагировали на снижение объёма производства в этих регионах повышением квот на поставки для Украины и Северного Кавказа [433] . Поскольку, несмотря на то, что в целом урожай был меньше, квоты на поставки были увеличены, государство взяло значительную часть резервов зерна и семенных запасов, необходимых для посевной 1932 года [434] .

Во-вторых, из-за решения центра об обобществлении личного скота крестьян, как ранее предупредил Хатаевич, крестьяне стали забивать скот, чтобы не сдавать его государству. Массовый забой скота в свою очередь оказал негативное влияние на сельскохозяйственный сектор: уменьшилось производство продуктов животноводства в целом, невозможно стало планировать посевную, не хватало удобрений, необходимых для восстановления истощённых почв [435] . В-третьих, серьёзный ущерб посевной и уборке урожая был нанесён из-за оттока рабочей силы из сельской местности как вследствие добровольной миграции, так и в результате насильственного выселения крестьян. Первоначально планировавшийся перевод сельскохозяйственного производства с ручного труда, требующего больших затрат рабочей силы, на механизированное производство с интенсивным использованием рабочей силы не произошёл [436] . В итоге была потеряна значительная часть сельскохозяйственной рабочей силы. Совокупное действие всех этих факторов привело к голоду зимой 1932–1933 годов [437] . Насильственное насаждение колхозов было особенно болезненным для Украины, Северного Кавказа и Нижней Волги, где сельское хозяйство долгое время основывалось на единоличном владении землёй [438] .

Кризис в сельскохозяйственном производстве поставил региональных руководителей в затруднительное положение, поскольку требования центра по квотам на изъятие сельхозпродукции противоречили задаче экономического выживания регионов. В начале 1930-х годов руководители провинциальных партийных комитетов добивались от лидеров из центра сокращения квот на поставки. При этом они действовали не как представители крестьянства или какой-либо конкретной национальной группы. Региональные партийные лидеры просто стремились сохранить жизнеспособность региональной экономики и обеспечить выживание своих политических аппаратов.

Из-за кризиса регионального руководства руководители провинциальных партийных комитетов стали выступать против позиции центра по вопросам, связанным с изъятием сельскохозяйственных ресурсов. Дело было не в разногласиях по поводу политики коллективизации в принципе, а в их стремлении смягчить кризис регионального руководства, вызванный коллективизацией. В этом плане кризис регионального руководства способствовал большему осознанию провинциальными комитетчиками своих конкретных корпоративных интересов внутри институционной структуры нового государства. Он чётче выявлял соперничество интересов центральных и региональных действующих лиц. Последовавший за этим конфликт между центром и регионами был не просто следствием спора из-за политики в отношении поставок, он отражал борьбу вокруг институционализации власти в новом государстве.