Чтение онлайн

Когда мистер Уильям Фарадей, добросовестно пробездельничавший пятьдесят восемь лет, засел писать мемуары, то обнаружил, что эта работа столь же скучна, сколь была и сама его жизнь. И потому, обладая неплохим воображением вкупе с даром находить легкие пути, он стал уже со второй страницы немножко присочинять, а к шестой скатился к откровенному вранью.

Книга вышла в 1934 году, продавалась за восемнадцать шиллингов и шесть пенсов, и постигла бы ее судьба тысячи ей подобных – пылиться, забытой на полке, – но благодаря совершенно несусветному эпизоду в главе, посвященной Индии, где автор отродясь не бывал, книга удостоилась упоминания в колонке новостей одной из воскресных газет.

Колонка привлекла внимание некоего критика, которому величие не помешало оценить прелесть абсурда, и впоследствии он написал на книгу рецензию, где говорилось, что данное произведение – чистый вымысел, если не сказать фантазия, но притом это одна из самых смешных книг десятилетия.

Читатели с критиком согласились, и в возрасте шестидесяти одного года Уильям Фарадей, автор «Воспоминаний старого ворчуна» (переизданы тиражом семьдесят четыре тысячи), вдруг оказался известным писателем.

Ему почти что удавалось и выглядеть соответственно – так важно он сидел в ложе театра «Фрегат», устремив маленькие светлые глазки на сцену. Там в трехсотый раз шло представление «Ворчуна» – музыкального шоу на основе кое-каких эпизодов из его книги. Это шоу он смотрел раз тридцать или сорок и был настроен слегка скептически, но все же удовольствие получал.

Остальная публика зрелищем еще не пресытилась. Люди смеялись и радовались, а хохот на галерке был на грани истерического. Веселилась даже публика утонченная, наслаждаясь редким глотком духовной свободы. Шоу Джимми Сьютейна и Туфельки Беллью считалось «интеллектуальным уравнителем», благословенной нейтральной территорией, где невежда и высокообразованный зритель могли, встретившись взглядами, друг другу подмигнуть.

Поклонники Сьютейна водились и на галерке, и в партере – никогда не угадаешь, в каком теле живет детская душа, – и следили за выразительными движениями его угловатой фигуры, которая грациозно, но и не без комизма, двигалась под музыку Мерсера. Следили с болезненной жадностью, как птица смотрит из клетки на летающих собратьев.

Представление было особенное, такое потом долго вспоминают и рассказывают о нем, приукрашивая. В старом театре царил дух праздника, и даже нарисованные под потолком богини, казалось, предаются своим нарисованным развлечениям с большим энтузиазмом.

Сотрудники администрации, веселые, хоть и измученные, с удвоенным рвением сражались с потоками телеграмм от разных идиотов, желающих приобрести билеты к Рождеству, цветов на льду из Австралии и дорогостоящих и докучливых международных телефонных звонков.

Девушки в опрятной форме, разносившие программки, смотрели на сцену с живым интересом, даже когда там не было Сьютейна, а музыканты наслаждались редкой атмосферой безмятежности – хотя во втором акте появился новый номер – и играли с большим подъемом.

Премьера с ее треволнениями отошла в прошлое. То был кошмарный сон со счастливым пробуждением. А это, трехсотое, представление ощущалось как приятная реальность. С дверей на Шафтсбери-авеню уже не убиралась табличка с надписью: «Все билеты проданы», а книгу можно было взять в любой библиотеке.

Мистер Фарадей подался вперед. Его невысокая, напоминающая медвежонка фигурка в элегантном черно-белом облачении покачивалась в ритме фокстрота: начинался следующий номер – гвоздь программы. На заднике сцены работы Павалини красовались причудливо изображенные лица, и завсегдатаи показывали своим неискушенным спутникам – «вон там, смотри, справа от крупье» – карикатуры на известных личностей.

На ярко освещенную сцену стали выходить хористы в костюмах, изображающих игровые фишки разного достоинства. Их становилось все больше, они приседали, притопывали, располагаясь в хорошо продуманном беспорядке, и вскоре сцена походила на усыпанный фишками круглый стол.

Огромная рулетка посреди сцены засветилась, оркестр заиграл тише, и вступление, как всегда, потонуло в аплодисментах: публика увидела знакомую фигурку в белом фраке, облокотившуюся на колесо. Вступление повторили, и негромкий приятный голос – владелец его явно знал, как произвести впечатление, не умея петь, – тянул на фоне хора:

Большинство зрителей видели вместо его лица лишь неясное белое пятно, окруженное вихрем размазанных красок, но все и так знали этот высокий лоб, большие печальные глаза, длинный нос, напоминающий утиный клюв, и рот, забавно изгибающийся в лукавой улыбке.

Хористы подхватили рефрен, колесо стало вращаться, и началось трехсотое исполнение чечетки, о которой уже писали в театральных новостях и которой, видимо, предстояло войти в историю театра. Белая фигурка с волшебными ногами прыгала, выписывала пируэты и отбивала на деревянном колесе свою собственную музыку – с точностью почти сверхъестественной. Быстро, быстрее, еще быстрее! Один на миллион, миллион, миллион…

Кульминация, напряженный момент и… публика выдохнула, довольная и успокоенная. Вращение колеса пошло на убыль, чечетка стала реже, а оркестр сопроводил завершение действия какофоническим понижением звука. Хор опять запел, софиты превратили колесо в огромный ноль, и аплодисменты, похожие на шорох кукурузного поля в ветреный день, только многократно усиленный, обрушились на белую фигурку посреди сцены.

Уильям Фарадей повернулся к своему соседу.

– Скверное дело, Кэмпион, – пробормотал он сквозь зубы. – Нужно что-то предпринять. Я это сразу понял. Очень важно для меня.

Мистер Кэмпион кивнул. Восторженный рев заполнявшего весь зал огромного зверя, частью которого он и сам стал, делал беседу невозможной. Он откинулся назад, в тень. Свет со сцены упал на его очки в толстой роговой оправе и неожиданно сильную линию подбородка.

Кэмпион не был красивым. Взгляд его обычно казался пустым, что, несмотря на приятные черты лица, придавало облику неуловимость: даже знакомые затруднялись вспомнить его внешность и совершенно не могли ее описать.

Мистер Фарадей, который имел все основания верить в способности Кэмпиона, не знал, расслышал ли его сыщик и понял ли.

– Если еще будут неприятности, не удивлюсь, – буркнул пожилой джентльмен несколько минут спустя, когда поднялся занавес.

Сцена изображала подмостки старинного мюзик-холла. Медленно и вкрадчиво заиграла музыка для следующего, дополнительного номера в честь трехсотого представления.

– Не знаю, зачем им еще танцы. Театральный люд – они выше моего понимания. А эту дамочку я и раньше не любил. Слишком уж с претензией. Теперь-то она в возрасте. – Мистер Фарадей повернулся к собеседнику – из-за короткой шеи ему пришлось поворачиваться всем корпусом.