Чтение онлайн

Мистер Фарадей меж тем не умолкал.

– Подождем здесь, – предложил он, стуча в дверь с цифрой «1». – Он хочет с вами поговорить. Я обещал вас привести.

Флегматичный молодой человек в белом пиджаке и очках с толстенными линзами впустил их в просторную комнату с неприятно ярким освещением.

– Входите, сэр. Рад вас видеть, – сказал он, провожая старшего гостя к креслу у гримировочного столика.

Дядя Уильям что-то благодарно пробурчал и уселся.

– Кэмпион, это Генри. – Он махнул пухлой ладошкой. – Хороший паренек.

Молодой человек заулыбался и пододвинул стул для второго гостя. Выражение его лица говорило: пусть, возможно, я не тяну с виду на первоклассного дворецкого, но именно таковым и являюсь.

– Глоточек виски, сэр? – с надеждой спросил он.

Дядя Уильям проявил интерес.

– Хорошая мысль, – молвил он задумчиво, и Генри зарделся, словно получил комплимент.

Кэмпион тем временем осматривался в комнате, убранство которой сочетало в себе сразу три несовместимых стиля. От цветисто-роскошного первоначального дизайна здесь остались турецкий ковер и кушетка с позолоченными ножками. Бар, помещенный в старый футляр от граммофона – видимо, затея Генри, – казался воплощением почти военной аккуратности. И было что-то еще, не так легко поддающееся определению. Помимо огромного количества бумаг, в основном телеграмм и фотографий, Кэмпион заметил кое-какие интересные намеки на личные вкусы Сьютейна. На гримировочном столике рядом с баночкой лакричных леденцов и пучком белых цветов валялась пара-тройка простеньких механических игрушек; на полке в уголке помещались очень красивая белая статуэтка Хотэя и отрывной календарь с астрологическими прогнозами на каждый день года.

Дядя Уильям развалился в кресле. На его толстом розовом загривке поблескивали почти белые завитки волос. Вид у него был светский и вальяжный, хотя и слегка искусственный: слишком серьезно и озабоченно смотрели светло-голубые глазки.

– Ну? – спросил он. – Есть новости?

Генри, который тем временем занялся каким-то костюмом, замер и, не оборачиваясь, мрачно проговорил:

– Ерунда, на мой взгляд, сэр. Мисс Финбро относится к этому серьезно, а я – нет.

– Мисс Финбро, а? – Дядя Уильям прокашлялся. – Она-то, по-моему, не из тех, кто паникует по пустякам.

– Наверное, да, сэр, – уклончиво ответил Генри, так и не обернувшись.

Почтенный джентльмен заговорил не сразу.

– Может, и ерунда, – уступил он наконец.

Генри резко повернулся. Парень покраснел, и вид у него был несчастный.

– Театральные – народ особенный, сэр, – вырвалось у него. Ему казалось, что, говоря так, он совершает небольшое предательство. – Я здесь человек новый и сразу это заметил. Они – театральные. Для них всякие мелочи значат гораздо больше, чем для нас с вами. Такого безупречного джентльмена, как мистер Сьютейн, еще поискать, никто не спорит. Но он всю жизнь служит в театре и живет не так, как обычные люди. Ну да, случались разные мелкие неприятности, но когда же их не бывает? В театре, как в деревне, все друг на друга смотрят и ждут, кто и что сделает или скажет. Это такой маленький мирок. А мисс Финбро…

Генри замолчал: дверная ручка со скрипом повернулась, и вошел Джимми Сьютейн. На секунду он замер, улыбаясь гостям, и Кэмпион ощутил присутствие чего-то грандиозного – так бывает, когда впервые видишь вблизи очень сильную личность. На расстоянии пары ярдов танцор казался утрированной версией своего сценического «я». Морщины от его знаменитой улыбки были глубже, лицо гораздо худее, огромный лоб очень выпуклый, а глаза смотрели из-под тяжелых век не просто устало, а измученно.

– Привет, дядюшка. Это мистер Кэмпион? Спасибо, что согласились прийти. Господи, до чего ж я вымотался. Генри, налей мне попить. Черт, наверное, только молока. – Его приятный молодой голос прозвучал неожиданно мощно, а когда он прошел в середину комнаты, она как будто стала теснее, а стены сдвинулись.

Пока Генри наливал молоко, помогал Сьютейну снять костюм и облачиться в халат, постоянно что-то происходило. Какие-то возбужденные личности в вечерних костюмах просовывали в дверь головы, извинялись и исчезали. Приносили записки, телеграммы, беспрестанно звонил телефон.

Кэмпион сидел в уголке и наблюдал. Сьютейн после вежливого приветствия как будто позабыл про гостей. В нем ощущалось некое скрытое беспокойство, которого на сцене не было заметно. Он казался встревоженным, и нервная энергия, исходившая от него, точно вибрации от динамо-машины, не была направлена на что-то конкретное, но висела в комнате, создавая напряженную атмосферу.

Небольшой срыв произошел, когда очередной, ничего не подозревающий посетитель тихонько приоткрыл дверь. Сьютейн заставил его ретироваться, с жаром крикнув:

– Ради бога, Эдди, дай хоть десять минут!..

Он сразу устыдился этой вспышки и скорчил Кэмпиону – своей временной публике – виноватую гримасу.

– На куски разваливаюсь, – пожаловался танцор. – Генри, встань за дверью, закрой ее своим телом. Говори всем, что я молюсь. И сними трубку у телефона.

Когда дверь за послушным помощником закрылась, Сьютейн повернулся к Кэмпиону:

– Сможете приехать к нам завтра? У меня будет совещание – обсуждаем новое шоу «Через край» для театра «Ориент», – но все равно в воскресенье можно хоть дух перевести, не как в другие дни. Не знаю, как вам покажется, но что-то точно происходит, я уверен. Этот толстый осел говорит, что у меня мания преследования. Хорошо бы…

Танцор рассмеялся, но, хотя лицо его выражало веселье, Кэмпион, внимательно за ним наблюдавший, видел лишь мимику, а не отражение искренних чувств. Для Сьютейна это привычно, понял он. Внешние проявления – маска. Под маской – человек умный, но не такой, каким кажется.

– Началось с табличек «Все билеты проданы», – медленно произнес Сьютейн. – Кто-то заклеил их надписью «Последняя неделя». Неприятно, но не так уж серьезно. Потом, насколько я помню, кто-то хулиганил на галерке. Чьи-то клакеры постарались, и остальная публика была недовольна. Тоже не так уж серьезно, но в печати появились кое-какие намеки. Я поручил Петри разобраться, и он выяснил, что одна-две публикации были сделаны после звонков в газету. – Сьютейн помолчал. – В общем-то, ничего страшного, я понимаю, но это уже долго тянется. Приходится чуть ли не ежедневно менять стекло на моей фотографии в фойе: его кто-то регулярно разбивает. Поймать не можем. Были десятки других разных мелочей. Каждая сама по себе – пустяк, но, когда они идут одна за другой, поневоле встревожишься. – Его темные глаза помрачнели. – Самое скверное: теперь это перекинулось на наш дом. Обнаруживаем в саду посторонних людей, которые приводят дурацкие оправдания. Всякое такое. – Сьютейн запнулся и сказал, обращаясь к дяде Уильяму: – Да еще Хлоя Пай явится. Говорит, моя жена ее пригласила. Я намекал ей, что приезжать не стоит, но она только смеется. Не могу же я ее выставить.

Дядя Уильям пренебрежительно фыркнул, а Кэмпион сохранял на лице обычное выражение вежливого интереса. Сьютейн неожиданно покраснел так, что даже под гримом было видно.

– Будь я проклят, если это совпадения! – взорвался он. – Завтра сами удивитесь, мистер Кэмпион. Мы уже все на нервах из-за подобных мелочей. На прошлой неделе кто-то пустил слух, будто я порвал связки на руке. Мне позвонили девять человек с соболезнованиями. – Сьютейн говорил с надрывом, нервно барабаня длинными пальцами по стеклянной поверхности столика. – В общем, пустяки, конечно, но что будет дальше? Моя репутация зависит от доброго имени и может серьезно пострадать из-за таких вещей. Да? – Последнее слово Сьютейн адресовал дверному проему, где с виноватым видом стоял Генри.

– Это мистер Блест. – Костюмер наконец осмелился подать голос. – Я подумал…

– Блест? Входите, – с облегчением выдохнул Сьютейн. – Мистера Фарадея вы знаете, а это – мистер Кэмпион.

Инспектор в отставке Блест улыбнулся и кивнул высокой фигуре в углу комнаты.

– Добрый вечер. Не ожидал вас здесь увидеть, мистер Кэмпион. Что, все так серьезно? Мистер Сьютейн, сегодня у нас тихо. Докладывать не о чем. Никто во всем театре лишнего слова не вымолвил. Вы наняли меня приглядывать, а я еще и прислушиваюсь, и можете быть уверены, здесь к вам все хорошо относятся.