Чтение онлайн

Кичащаяся достатком купеческая ратуша знаменовала собой совсем иные времена.

У крепостных ворот на каменной муниципальной виселице догнивал труп. Муниципальное правосудие не любило попусту тратить деньги на содержание заключенных.

Внутри обветшавших стен приезжего встречали узкие грязные улочки и причудливая смесь запахов и зловоний – от хлебного духа и дыма очагов до смрада свинарников и немытого человеческого тела, от благовоний до нечистот, стекающих с мощеных улиц в облицованные камнем канавы.

Крестьяне, ремесленники, слуги, бродяги и прочие голодранцы составляли большинство населения городка, насчитывающего тысяч четырнадцать-пятнадцать. Рангом повыше были лавочники, мастера и мелкие муниципальные и имперские чиновники, все же не дотягивающие до ступени общепринятой респектабельности.

На верхушке это человеческой пирамиды, привольно умастившись на загривках черни, благодетельствовали богатые купцы, дворяне и немногочисленные люди почтенных профессий – врачи, учителя, представители искусства – живописцы, музыканты, поэты.

Дворяне промеж себя выстраивали собственную иерархию – внизу мелкопоместные землевладельцы – эсквайры и кавалеры, над ними – богатые помещики, еще выше – лэндлорды.

При этом на две, самое большее – две с половиной, тысячи потенциально платежеспособных клиентов, нуждавшихся в юридических услугах, в Лизоне тогда приходилось двадцать адвокатов, восемнадцать нотариусов, бесчисленное количество стряпчих, и дюжина «боу-стрит раннеров» – одновременно и по совместительству судебных исполнителей, «охотников за головами» и муниципальных маршалов, а при необходимости – и палачей.

Город заботился о деньгах и собственности, разговоры велись о погоде, винограде, вине и его продажах, ссудах, займах и процентах. В городе не было даже общинной начальной школы – хотя многие городки поменьше давно обзавелись одним-двумя муниципальными учителями, обучающих горожан основам письма и счета.

Мастер Питер до сих пор помнил, какое удручающее впечатление произвели на него местные «авторитеты» - меркантильные, провинциальные и ограниченные. Молодой инквизитор тогда со стыдом поймал себя на мысли, что ему даже нравится, как эти чванливые ничтожества со страхом вынуждены унижаться перед ним, «столичной штучкой».

Впрочем, наряду с изрядным количеством ничтожеств и негодяев, имелись в городе люди порядочные, трудолюбивые и не заносчивые. Но вовсе не среди городской «элиты». Тем приятнее было, что его расследование расшевелило это «серпентарий солидарности», ханжески кичащийся своей обывательской провинциальной «нравственностью»…

***

Но не время сейчас пускаться в воспоминания, сам себя оборвал мастер Питер, спешиваясь перед дверью городской общины Единого.

Глава общины, к которому незамедлительно провели мессира Тайного Советника Верховного Инквизитора, выглядел плохо - что характеризовало его, на взгляд инквизитора, напротив, – очень хорошо. Это значило, что общину возглавляет не совсем уж беспринципный честолюбец, и гнев Единого прокатился по нему в полную силу.

– Мы ждали Вас, мессир Тайный Советник, но не чаяли, что Вы прибудете так стремительно, - слабым голосом сказал жрец – мужчина лет пятидесяти, в скромной, но добротной сутане, с изможденным лицом. – У нас большая беда...

***

…трагедия произошла шесть дней назад, в ночь с шестого на седьмой день второго месяца зимы.

Перед полуночью заполыхал громадный склад, где еще с вечера собрались более тысячи «Путников к престолу Единого» – женщины, малые дети, совсем немного мужчин. С вечера они пели свои примитивные гимны Единому, перемежая их криками «пророков» и «пророчиц», которые то бились в корчах, то выкрикивали непонятные слова, то начинали горячо проповедовать любовь к Единому и неземную радость припасть к престолу Создателя.

Это было не первое такое сборище.

Самоорганизовавшаяся община «Путников» еще в последние недели осени выкупила склад у владевшего им виноторговца, и собиралась там то большим, то меньшим числом, почитай, каждый день. Потому никто и не обеспокоился.

А когда склад под дружное песнопение загорелся, да родные из города бросились туда – было уж поздно. Крыша рухнула, отправив к Единому разом тысячу душ…

Вот тут и стало ясно, что за «огненный путь к престолу Единого» воспевали фанатики в своих нелепых гимнах.

А нынче безутешные отцы семейств бродят вокруг не прогоревшего пепелища, оплакивая жен и малых детей. Угли еще дотлевали, пищи у огня оказалось с большим избытком – стены склада оказались изнутри обложены дровами, да переложены сеном, чтобы «огненная купель» с гарантией доставила богомольцев к Единому. «Путники» готовились надежно и обстоятельно…

Магистрат сразу поставил у пожарища охрану, не пропускавшую никого – ни родственников, ни кого другого. Кому горе, кому пожива – в «путь к Единому» «путники» отправились, нарядившись во все лучшее, прихватив с собой драгоценности и украшения. В городе хватало швали, готовой обобрать покойников, прыгая прямо по горячим углям...

Нельзя сказать, что «ничего не предвещало катастрофы» - и именно за это непрестанно корил себя глава общины Единого.

Предвестники были и во множестве…

Жрец помолчал, собираясь с мыслями.

– Началось все, пожалуй, в самом начале осени, - задумчиво начал он.
– Городок у нас провинциальный, подвижников и аскетов за всю историю никогда не водилось. Кроме небольшой общины, главой которой я являюсь, особой религиозности в городке никто никогда не выказывал. Обыватели вспоминают об Едином обычно когда случаются какие-то беды. В остальное время жрецов звали либо скрепить брачные обеты, либо наставить страждущего, отправляющегося в последний путь. Хотя нет, не в начале осени... Это произошло на празднике молодого вина, в самой середине осени, но тогда никто не придал этому значения... Молодое розовое в эти дни в городе льется полноводными реками. Мало ли, кто и что сболтнет спьяну...

***

Луиза Урбен не была городской знаменитостью. Крепкая баба лет тридцати, из простонародья, с тяжелым квадратным лицом и широкой костью. Одинокая и бездетная, перебивалась поденной работой - стирка, уборка. В работе был прилежна, потому и не голодала. Мрачная и молчаливая, нелюдимая, не прочь крепко выпить при случае.

Но на празднике молодого вина ее она устроила настоящий фурор. Взобравшись на пустой бочонок посреди празднующей рыночной площади, она повела речь столь громким голосом, что моментально привлекла внимание.

Приплясывая от переполнявшего ее искреннего чувства на старом потемневшем бочонке, она кричала гулякам: "Покайтесь, пьяницы и распутники! Покайтесь, ибо Единый смотрит на вас и рыдает от отчаяния. Отриньте похоть и чревоугодие, оторвитесь от наживы! Единый ждет вас, ждет прямо сейчас! Кто придет к нему по своей воле, займет по праву место свое у его престола! Путь указует Единый мне - а я вам! Придите к Единому!"

В окончание речи она свалилась в грязь рыночной площади и забилась в жестоких корчах. Те, кто видели ее тогда, говорили что ее лицо и руки пылали, будто свежим ожогом, но на следующий день никаких следов этого не было.