Чтение онлайн

Первым свой дар преподнёс великан-альбинос. Он протянул Цезарю длинную, голую, костлявую руку, протягивая ему маленькую плетёную корзинку. Мето вышел вперёд, чтобы принять дар. Он поднял взгляд на альбиноса, словно высматривая на бесцветном лице великана признаки коварства, затем почтительно посмотрел на Цезаря, который кивнул, давая понять, что Мето должен открыть корзину.

Мето снял крышку, заглянул внутрь, нахмурился, затем полез в корзину и вытащил сверкающий предмет. Я вспомнил палец, отсутствовавший на теле Помпея – окровавленный обрубок, рой мух – и понял, что это за предмет, ещё до того, как мои глаза различили форму кольца, зажатого между указательным и большим пальцами Мето.

Цезарь вздохнул, затем протянул руку и взял кольцо у Метона. Он бросил острый взгляд на Потина, а затем на царя. Мало что может быть более священным для римлянина, чем его кольцо. Каждый гражданин имеет его как знак своего положения; я сам ношу простую железную наручную пластину, как большинство римлян, но те, кто занимает более высокое положение, предпочитают кольца из более драгоценного металла, с украшениями и гравировками, провозглашающими их достижения. Кольцо Помпея, которое я видел мельком, было золотым и имело одно слово «MAGNVS» – буквы, поднятые в обратном направлении, чтобы использовать его как кольцо-печать. Кольцо в руке Цезаря находилось слишком далеко, чтобы я мог рассмотреть его подробно, но, судя по выражению лица, сомнений быть не могло.

по его лицу пробежала мысль, что это Помпей.

Цезарь уже узнал о кончине Помпея. Но кольцо было неопровержимым доказательством его смерти; ни при каких других обстоятельствах его не могли снять с пальца Великого и преподнести в дар сопернику. Волны эмоций прокатились по лицу Цезаря. Что он чувствовал? Конечно, торжество, ибо это было осязаемое доказательство полного и бесповоротного поражения Помпея; но, возможно, и чувство обмана, поскольку судьба Помпея была вырвана из его рук; и, возможно, немного гнева из-за того, что римлянин такого уровня был коварно убит иноземцами, действовавшими по приказу чужеземного царя, и с его самыми ценными сокровищами обошлись с таким презрением. Кольцо гражданства, символ священной связи между римским государством и его отдельными гражданами, превратилось в трофей, отнятый у трупа. Было ли оно подарено Цезарю, чтобы выразить почтение царя, или же чтобы передать другое, более зловещее послание?

Цезарь оторвал взгляд от кольца на ладони и бросил испытующий взгляд на царя Птолемея, восседавшего на троне. Лицо Цезаря было столь же непроницаемым, как и лицо царя, смотревшего на него в ответ.

«Цезарю угоден дар царя?» — сказал Потин.

Цезарь долго не отвечал, а затем сказал: «Цезарь принимает дар царя».

«Ах, хорошо! Но есть ещё кое-что, что, я полагаю, порадует Цезаря ещё больше: вещь, которая была для Помпея ещё дороже, чем его кольцо».

Потин жестом пригласил чёрного карлика выйти вперёд. Тот повиновался, неловко неся свою ношу: корзина была почти такой же большой, как и её владелец. Он поставил корзину к ногам Цезаря, затем, эффектно сняв крышку, засунул руку внутрь.

Внезапно заподозрив неладное, Цезарь отступил назад. Метон шагнул вперёд, схватившись за рукоять меча в ножнах. Потин рассмеялся. Карлик вынул предмет из корзины и поднял его над головой, одной рукой держа за волосы, а другой обхватив обрубок отрубленной шеи. Голова Помпея, прекрасно сохранившаяся – ведь египтяне знают толк в бальзамировании мёртвой плоти, – была выставлена на обозрение Цезарю и его свите.

Цезарь даже не пытался скрыть отвращения. Губа его изогнулась, обнажив зубы. Он на мгновение отвёл взгляд, а затем открыто посмотрел на голову, явно заворожённый ею.

Потин склонил голову: «Цезарь доволен?»

Цезарь нахмурился. Его лицо дрогнуло от волнения. Глаза заблестели, словно внезапно наполнились слезами.

Потин перевёл взгляд с Цезаря на голову Помпея и обратно. «Цезарь принимает дар?» — неуверенно спросил он.

«Цезарь...» — голос Цезаря был полон эмоций. «Цезарь, конечно,

Нет никакого намерения возвращать этот... дар... тем, кто его предлагает. Мето! Проследи, чтобы голова была возвращена в корзину, а корзину отнеси на мой корабль. Насколько это возможно, очисти её; монету во рту, а остальное с честью.

Когда он снова отвёл взгляд от головы и от Потина, взгляд Цезаря случайно упал на меня. Возможно, его внимание привлекла моя тога; любопытство римлянина в официальном платье среди толпы египетских придворных возбудило его интерес. Он изучал моё лицо и какое-то время не показывал вида, что знаком; затем на его лице отразилась та странная смесь узнавания и сомнения, которая возникает, когда видишь знакомое лицо совершенно вне контекста – ведь Гордиан Искатель, несомненно, был последним, кого он ожидал увидеть среди свиты царя Птолемея.

Метон был занят сбором головы Помпея, но когда он проходил мимо, Цезарь, всё ещё глядя на меня, коснулся его руки и что-то сказал ему на ухо. Я уловил едва заметное движение, когда Метон начал поворачивать голову ко мне. Внезапно повинуясь импульсу, я отступил в толпу, перекрывая собой и отряд Цезаря.

Но я всё ещё видел Мерианис. Она стояла прямо, с заворожённым выражением лица, пристально глядя в сторону отряда Цезаря, её взгляд встретился с чьим-то взглядом. Я сразу понял, что произошло: в моё отсутствие взгляд Метона упал на Мерианис. Для неё, по крайней мере, судя по её выражению лица, этот момент был знаменательным.

ГЛАВА XII

«Когда Александру было пятнадцать лет, он случайно проходил мимо места, где держали дикого коня Буцефала. Он услышал ужасающее ржание и спросил слуг: «Что это за леденящий кровь звук?» Молодой полководец Птолемей ответил: «Господин, это тот самый конь Буцефал, которого твой отец, царь, посадил в клетку, потому что этот зверь — свирепый людоед. Никто не может его укротить, не говоря уже о том, чтобы ездить на нём. Никто не может даже приблизиться к нему безопасно». Александр подошёл к клетке и произнёс имя коня. Буцефал, услышав голос Александра, снова заржал, но не так устрашающе, как всегда, а сладко и отчётливо. Когда Александр подошёл ближе, конь тут же протянул передние ноги Александру и лизнул его руку, узнав хозяина, которого боги назначили ему. После чего Александр…»

«Что дальше?» — спросил Мопс, сидя на подоконнике и глядя на гавань. Оба мальчика, казалось, были бесконечно заворожены происходящим на кораблях Цезаря, прибытием и отбытием торговых судов и постоянно меняющейся игрой теней на поверхности маяка. По рассеянному тону его голоса было ясно, что вопрос Мопса не касался рассказа, который я читал вслух.

На коленях у него, громко мурлыча, сидел серый кот с зелёными глазами. На шее у зверя красовался ошейник из цельного серебра, увешанный крошечными бусинами лазурита, обозначавший его как священного подопечного дворца. Кот приходил и уходил, когда ему вздумается; Мопс и Андрокл очень привязались к нему и держали под рукой кусочки еды, чтобы заманить его к себе на колени, когда он соизволил навестить нас.

Прошло несколько дней с момента прибытия Цезаря. Всё это время нам разрешалось свободно передвигаться по той части дворца, где находились наши покои. Наши обеды проходили в общей столовой, где обедали несколько придворных низшего ранга; они держались особняком и мало со мной разговаривали. Мерианис время от времени заглядывала к нам, уверяя, что царь не забыл обо мне, и давая мне понять, ненавязчиво, но уверенно, что, хотя я официально гость, а не пленник, я не должен покидать свои покои во дворце. Тем не менее, мне разрешалось покидать дворец и гулять по городу, при условии, что я вернусь к наступлению ночи. Но эти вылазки становились всё более проблематичными.