Чтение онлайн

— Ничья рука не въ силахъ сдлать часового механизма, который сталъ бы отбивать для меня вновь часы минувшаго счастья, — отвчалъ фургонщикъ съ слабой улыбкой. — Но пусть будетъ такъ, какъ ты желаешь, дорогая. Бой часовъ раздастся скоро. Наши слова не имютъ большой важности. Я постараюсь угодить теб въ чемъ нибудь поважне.

— Однако мн пора отправляться, — пробормоталъ Текльтонъ. — Время не терпитъ, потому что когда часы пробьютъ опять, я долженъ быть уже на дорог въ церковь. Прощайте, Джонъ Пирибингль. Весьма жалъ, что я лишенъ удовольствія видть васъ у себя. Я огорченъ этой потерей, а вмст съ тмъ и ея причиной!

— Вдь я говорилъ ясно? — допрашивался фургонщикъ, провожая его до дверей.

— О, вполн!

— И вы запомните то, что я вамъ сказалъ?

— Позвольте мн вамъ замтить, — отвтилъ Тскльтонъ, предусмотрительно усаживаясь заране въ фаэтонъ, — что сказанное вами было до такой степени неожиданно, что я едва ли забуду это.

— Тмъ лучше для насъ обоихъ, — отвчалъ Джонъ. — Прощайте. Желаю вамъ счастья.

— Я хотлъ бы со своей стороны пожелать вамъ того же — сказалъ Текльтонъ. — По такъ какъ я не могу этого сдлать, то ограничусь благодарностью. Говоря между нами, (кажется, я уже упоминалъ объ этомъ раньше?) я не думаю, что буду мене счастливъ въ моей супружеской жизни отъ того, что Мэй не выказывала мн слишкомъ большого вниманія и не выставляла на видъ своихъ нжныхъ чувствъ. Поберегите себя.

Фургонщикъ стоялъ и смотрлъ ему вслдъ, пока игрушечный фабрикантъ не сдлался въ отдаленіи меньше лошадинаго убора изъ цвтовъ и бантовъ вблизи; тутъ съ глубокимъ вздохомъ онъ пошелъ безпокойно бродить подъ деревьями около дома, какъ человкъ, убитый горемъ. Ему не хотлось возвращаться въ комнату раньше боя часовъ.

Оставшись одна, бдная Дотъ горько зарыдала; но она часто старалась заглушить свои рыданія, вытирала глаза и говорила о томъ, какъ добръ ея мужъ, какой онъ превосходный человкъ. А разъ или два молодая женщина даже засмялась такимъ задушевнымъ торжествующимъ и неумстнымъ смхомъ, (такъ какъ въ то же время не переставала плакать), что повергла Тилли въ настоящій ужасъ.

— О, перестаньте, пожалуйста, — говорила нянька. Вдь отъ этого, чего Боже сохрани, ребеночекъ вашъ можетъ помереть, если вы станете такъ убиваться, смю вамъ сказать!

— А ты будешь приносить его иногда къ отцу, Тилли, когда мн нельзя будетъ здсь жить, и я уду въ свой старый домъ? — спрашивала ее хозяйка, вытирая глаза.

— Ой, замолчите, прошу васъ, — вопила Тилли, закидывая назадъ голову, разражаясь громкимъ воемъ и удивительно смахивая на Боксера, — ой, перестаньте, смю васъ просить! Ой, что это такое приключилось со всми, что вс разошлись, разъхались и разбжались, надлавъ всмъ прочимъ столько горя? О-о-о-о-о!

Чувствительная Слоубой взвыла еще громче посл этихъ словъ. Ея ревъ былъ тмъ ужасне, что она давно уже сдерживала подступавшія рыданія. Дикіе вопли няньки непремнно разбудили бы и напугали ребенка, пожалуй, до того, что съ нимъ сдлался бы родимчикъ, еслибъ она не увидала въ окно Калеба Плэммера, который велъ свою слпую дочь. При этомъ зрлищ въ ней пробудилось чувство приличія; нсколько минутъ она стояла молча, съ разинутымъ ртомъ, а затмъ, бросившись къ колыбели, гд спалъ малютка начала корчиться, точно въ пляск святаго Вита, подергивая руками и ногами, зарываясь въ тоже время лицомъ и головой въ простыни на постели и очевидно находя большое облегченіе въ этихъ необычайныхъ операціяхъ.

— Мэри, — сказала Берта, — при вход въ комнату, — ты не на свадьб!

— Я говорилъ, что васъ не будетъ тамъ, мэмъ, — прошепталъ Калебъ. — Я слышалъ толки объ этомъ вчера вечеромъ. Но увряю васъ, — прошепталъ маленькій человчекъ, нжно взявъ хозяйку за об руки, — я не придалъ значенія тому, что говорятъ нкоторые люди. Я имъ не врю. Положимъ, я ничтожество, но все же скоре дамъ себя истерзать въ клочки, чмъ поврю одному дурному слову на вашъ счетъ.

Онъ обхватилъ ее обими руками и прижалъ къ себ, какъ дитя прижимаетъ куклу.

— Берта не могла бы оставаться сегодня дома, — говорилъ Калебъ. — Она боялась, я знаю, услыхать колокольный звонъ, боялась что не выдержитъ, находясь такъ близко къ новобрачнымъ въ день ихъ свадьбы. Поэтому мы вышли заране изъ дома и пришли сюда. Я все думалъ о томъ, что надлалъ, — заговорилъ опять отецъ посл недолгаго молчанія;- я бранилъ себя до тхъ поръ, пока пересталъ даже понимать, за что мн взяться и куда кинуться, при вид горя моей дочери. И вотъ я пришелъ къ заключенію, что будетъ лучше, если я выскажу правду Берт при васъ. Вдь вы не откажетесь побыть при этомъ? — спрашивалъ онъ, дрожа всмъ тломъ. — Я не знаю, какъ подйствуетъ на бдняжку мое признаніе; я не знаю, что она подумаетъ обо мн; не знаю, будетъ ли она любить посл того своего несчастнаго отца! Но для нея будетъ лучше, когда обманъ откроется, а я долженъ примириться съ неизбжными послдствіями моего безразсудства и понести заслуженную кару.

— Мэри, — сказала Берта, — гд твоя рука? Ахъ, вотъ она, вотъ она! — воскликнула слпая, прижимая руку Дотъ къ губамъ съ улыбкой, а потомъ продвая ее подъ свою руку. — Я слышала, какъ наши гости шептались между собой вчера вечеромъ, какъ приписывали теб какой-то безчестный поступокъ. Они ошибались.

Жена фургонщика промолчала. Калебъ отвчалъ за нее.

— Они ошибались, — подтвердилъ онъ.

— Я знала это, — съ гордостью подхватила Берта. — Я такъ имъ и сказала. Я не хотла слышать про нее ни одного дурного слова. Дотъ не заслуживаетъ осужденія! — она пожала руку Дотъ и приложила ея нжную щечку къ своему лицу. — Нтъ, я не настолько слпа, чтобъ сдлать это.

Калебъ подошелъ съ одной стороны къ дочери, тогда какъ Дотъ стояла по другую сторону, держа ее за руку.

— Я знаю васъ всхъ лучше, чмъ вы думаете, — сказала Берта. — Но никого не знаю я такъ хорошо, какъ милую Дотъ. Даже тебя, отецъ. Вокругъ меня нтъ ничего, въ половину такого дйствительнаго, такого истиннаго, какъ она. Еслибъ я могла сію минуту прозрть и никто не сказалъ бы мн ни слова, я сейчасъ узнала бы ее въ толп! Сестра моя!

— Берта, Берта! — началъ Калебъ, — у меня есть на душ кое-что, и я долженъ поговорить съ тобою откровенно, пока мы здсь одни, безъ постороннихъ свидтелей. Выслушай меня и не сердись! Я долженъ сдлать теб признаніе, моя милочка.

— Признаніе, отецъ?

— Я уклонился отъ правды и заблудился, дитя мое, — произнесъ Калебъ съ жалкимъ выраженіемъ на своемъ растерянномъ лиц. — Я уклонился отъ правды, думая принести теб пользу, и поступилъ съ тобою жестоко.

Слпая повернула къ нему свое окаменвшее отъ изумленія лицо и повторила:

— Жестоко?

— Онъ обвиняетъ себя слишкомъ строго, Берта, — возразила Дотъ. — Ты сейчасъ сама убдишься, въ томъ. Ты первая оправдаешь его.

— Онъ жестокъ ко мн! — воскликнула Берта съ недоврчивой улыбкой.

— Нечаянно, дитя мое, — сказалъ Калебъ. — Но я дйствительно былъ жестокъ, хотя не подозрвалъ этого до вчерашняго дня. Моя дорогая слпая дочь, выслушай меня и прости! Міръ, въ которомъ ты живешь, моя душечка, не таковъ, какимъ я представлялъ теб его. Глаза, которымъ ты довряла, обманывали тебя.

Ея удивленное лицо было попрежнему обращено въ сторону отца; но Берта попятилась назадъ и прильнула крпче къ своей подруг.

— Твой жизненный путь былъ тяжелъ, моя бдняжка, и я думалъ сгладить его для тебя. Я искажалъ предметы, измнялъ характеры людей, выдумывалъ многое, чего никогда не существовало, чтобъ сдлать тебя счастливе. Я скрытничалъ съ тобою, обманывалъ тебя, да проститъ мн Господь! И ты была окружена вымыслами.