Чтение онлайн

Чмъ сильне чувствовалъ онъ это, чмъ ясне сознавалъ, что готовъ скоре видть передъ собою Дотъ безвременно скончавшейся и бездыханной съ ихъ малюткой на груди, тмъ яростне киплъ въ немъ гнвъ противъ врага. Джонъ осмотрлся кругомъ, отыскивая глазами оружія.

На стн висло ружье. Онъ снялъ его и сдлалъ шагъ къ дверямъ вроломнаго незнакомца. Онъ зналъ, что ружье было заряжено. Смутная мысль о томъ, что этого человка слдуетъ застрлить, какъ дикаго звря, пришла ему въ голову и разросталась у него въ ум до тхъ поръ, пока не превратилась въ чудовищнаго демона, который, совершенно подчинивъ, его себ, отогналъ отъ несчастнаго вс боле кроткіе помыслы и пріобрлъ безусловную власть надъ нимъ.

Впрочемъ, это не совсмъ врно, онъ не отогналъ прочь боле кроткихъ промысловъ, но искусно исказилъ ихъ, превратилъ въ бичи для подстрекательства Джона. Подъ его темной властью вода превратилась въ кровь, любовь въ ненависть, мягкость въ слпую жестокость. Образъ Дотъ, скорбный, смиренный, но не перестающій взывать къ его нжности и милосердію съ неодолимой силой, но шелъ у него изъ головы, не покидая его, онъ толкалъ Джона къ дверямъ, поднималъ ружье къ его плечу, прикладывалъ его палецъ къ взведенному курку и кричалъ: "убей его! убей въ постели!"

Фургонщикъ перевернулъ ружье, чтобы ударить прикладомъ въ дверь; онъ уже держалъ его поднятымъ кверху; у него было смутное намреніе громко крикнуть сопернику, чтобъ тотъ, ради всего святаго, бжалъ черезъ окно.

Вдругъ топливо разгорлось, и огонь залилъ яркимъ свтомъ весь очагъ, а пригртый сверчокъ завелъ свою пснь!

Ни одинъ звукъ, услышанный имъ, ни человческій голосъ, хотя бы онъ принадлежалъ самой Дотъ, не могли такъ подйствовать на Джона и смягчить его. Безыскуственныя слова, которыми она описывала свою любовь къ этому самому сверчку, снова отозвались въ ушахъ Джона; ея трепетъ и серьезность въ тотъ моментъ снова припомнилась ему; ея милый голосъ — о, что это былъ за голосъ; самая сладостная музыка у домашняго очага честнаго человка! — затронулъ лучшія страны его души и пробудилъ въ ней лучшія свойства къ жизни и дйствію.

Джонъ отшатнулся отъ двери, какъ лунатикъ, внезапно очнувшійся отъ страшнаго сна, и отставилъ въ сторону ружье. Потомъ, закрывъ лицо руками, онъ снова подслъ къ огню и нашелъ облегченіе въ слезахъ.

Между тмъ сверчокъ вылзъ изъ своего убжища въ комнату и всталъ передъ ним въ волшебномъ образ.

— Я люблю сверчка, — говорилъ таинственный голосъ, повторяя то, что Джонъ помнилъ такъ твердо. — Люблю за то, что много разъ слышала его, и эта невинная музыка наввала на меня множество мыслей.

— Она говорила такъ! — воскликнулъ фургонщикъ. — Врно!

— То было счастливое жилище, Джонъ, и я люблю сверчка изъ-за него.

— Да, оно было такимъ, Богъ свидтель, — подтвердилъ Джонъ. — Она длала его счастливымъ всегда… до настоящаго времени.

— У ней такой славный, кроткій нравъ; она такъ любитъ домашнюю жизнь, она такъ весела, дятельна и беззаботна! — произнесъ голосъ.

— Недаромъ я любилъ ее такъ сильно, — отозвался фургонщикъ.

Голосъ, поправляя его, произнесъ: "люблю".

Фургонщикъ повторилъ опять: "любилъ". — По нетвердо. Заплетающійся языкъ не слушался его и говорилъ по своему за себя и за Джона.

Эльфъ поднялъ руку и началъ съ умоляющимъ видомъ:

— У твоего собственнаго очага…

— У очага, который она погубила, — перебилъ Джонъ.

— Нтъ, который она такъ часто благословляла и окружала весельямъ, — возразилъ сверчокъ;- у очага, который безъ нея былъ бы только сочетаніемъ нсколькихъ камней, кирпичей и ржавыхъ перекладинъ, но благодаря Дотъ, превратился въ алтарь твоего дома, гд ты по ночамъ приносилъ въ жертву какую нибудь мелкую страстишку, себялюбіе или заботу и воздавалъ честь спокойствію духа, доврчивости и откровенности, такъ что дымъ отъ этого простого камина поднимался кверху, благоухая лучше самыхъ драгоцнныхъ куреній, какія курятся передъ самыми роскошными ковчегами въ пышныхъ храмахъ цлаго міра! У твоего собственнаго очага, въ его спокойномъ святилищ, окруженный его кроткими вліяніями и воспоминаніями, выслушай ее! Выслушай меня! Выслушай все, что говоритъ языкомъ твоего очага и твоего жилища.

— И заступается за Дотъ? — спросилъ фургонщикъ.

— Все, говорящее языкомъ твоего домашняго очага и твоего жилища, должно заступаться за нее! — возразилъ сверчокъ, — потому что эта рчь правдива.

И пока фургонщикъ сидлъ въ своемъ кресл, погруженный въ размышленія, охвативъ голову руками, таинственный духъ стоялъ позади него, внушая ему своею властью его думы и представляя ихъ ему, какъ въ зеркал или на картин. То не былъ одинокій духъ. Отъ печного свода, отъ трубы, отъ часовъ, отъ трубки, отъ чайника, отъ колыбели, отъ пола, отъ стнъ, отъ потолка и лстницы, отъ фургона на двор, посуднаго шкафа въ комнат, отъ всей домашней утвари, отъ всякой вещи и всякаго мста, съ которыми Дотъ приходила въ соприкосновеніе и съ которыми было связано воспоминаніе о ней въ ум несчастнаго мужа, отдлялись воздушные рои крылатыхъ эльфовъ. Не для того, чтобъ встать позади Джона, подобно сверчку, но чтобъ дйствовать и двигаться. Чтобъ воздавать всякія почести образу Дотъ. Чтобъ дергать фургонщика за полы и показывать туда, гд появится этотъ милый обликъ. Чтобъ толпиться вокругъ него и лобызать его. Чтобъ сыпать цвты ему подъ ноги. Чтобъ стараться увнчать его свтлую головку своими тонкими руками. Чтобъ выказать Дотъ свою любовь и нжность. Чтобъ уврить ее, что здсь нтъ ни одного безобразнаго, дурного или вреднаго существа, желавшаго приблизиться къ ней — никого, кром нихъ, игривыхъ и дружественныхъ эльфовъ.

Мысли Джона не разставались съ образомъ Дотъ. Онъ былъ постоянно передъ нимъ.

Вотъ она сидитъ за иглою у огня и поетъ про себя псенку. Такая веселая, проворная, старательная маленькая Дотъ! Волшебныя существа, точно по уговору, уставились разомъ на него глазами и какъ будто говорили:

— Не эту ли славную жену оплакиваешь ты?

За окномъ послышались звуки веселья, зазвенли музыкальные инструменты, раздался громкій говоръ и смхъ. Толпа веселящейся молодежи ввалилась въ комнату; между ними была Мэй Фильдингъ и множество хорошенькихъ двушекъ. Дотъ была краше ихъ всхъ и никому не уступала въ молодости. Эти гости пришли звать ее съ собой. У нихъ устраивались танцы. Если чья нибудь маленькая ножка была создана для танцевъ, такъ это безспорно ножка Дотъ. Но она засмялась, покачала головой и указала на свою стряпню на огн и на столъ, который уже былъ накрытъ, съ такимъ лукавымъ задоромъ, отъ котораго сдлалась еще прелестне. Итакъ, Дотъ весело отпустила ихъ, кивая танцорамъ, одному за другимъ, когда они проходили мимо, но съ комическимъ равнодушіемъ, достаточнымъ для того, чтобъ заставить ихъ уйти и сейчасъ же утопиться, если они были поклонниками Дотъ. И, вроятно, боле или мене такъ оно и было: они не могли устоять противъ ея очарованія. Между тмъ Дотъ вовсе не была холодна отъ природы. О, нтъ! потому что когда къ дверямъ приблизился одинъ извстный фургонщикъ, съ какою радостью бросилась она къ нему на встрчу!

Снова эльфы обратили на него свои взоры и какъ будто говорили: "Неужели эта жена могла обмануть тебя!"

Какая-то тнь упала на зеркало или картину: назовите это, какъ хотите. Большая тнь незнакомца, когда онъ впервые стоялъ подъ ихъ кровлею; она заслонила собою и стушевала вс прочіе предметы. Но проворные эльфы работали, какъ пчелы, чтобъ устранять ее. И Дотъ опять появилась тутъ, попрежнему свтлая и прекрасная.

Качая своего малютку въ колыбели, убаюкивая его тихой псенкой, она прислонилась головой къ плечу той самой задумчивой фигуры, возл которой стоялъ волшебный сверчокъ.

Ночь — я хочу сказать, настоящая ночь, а не та, которую отмчаютъ волшебные часы-теперь прояснилась; и на этой стадіи размышленій фургонщика выглянулъ мсяцъ, чтобъ ярко освтить небо. Можетъ быть, какой нибудь спокойный и кроткій свтъ взошелъ также и въ душ Джона, который могъ теперь боле трезво обдумать случившееся.

Хотя тнь незнакомца падала отъ времени до времени на зеркало, всегда отчетливая, большая и вполн опредленная, но она не была уже теперь такъ мрачна, какъ сначала. Гд бы она ни появилась, эльфы дружно вскрикивали и принимались дйствовать своими крошечными ручками и ножками съ невроятнымъ проворствомъ, чтобы стереть ее. И гд бы ни удавалось имъ захватить Дотъ, эльфы снова показывали ее мужу свтлою и прекрасною, съ громкимъ ликованьемъ.

Они показывали ее не иначе, какъ прекрасною и свтлою, потому что то были духи домашняго очага, которые не терпятъ лицемрія: оно для нихъ убійственно; между тмъ Дотъ никогда не огорчала ихъ; дятельная, веселая, ласковая, она была свтомъ и отрадой въ жилищ фургонщика.

Эльфы ужасно суетились, когда показывали ее съ ребенкомъ, бесдующей къ кругу мудрыхъ старыхъ матронъ и старающейся казаться удивительно степенной и важной. Она стояла, солидно опираясь на руку мужа, и длала видъ — она, такой бутончикъ въ образ маленькой женщины! — будто бы отреклась отъ всякихъ суетныхъ забавъ въ мір и уже успла пріобрсти большую опытность въ материнскихъ обязанностяхъ. Но тутъ же эльфы, не переводя духа, показали ее смющейся надъ мужемъ за его неуклюжесть, поднимающей ему воротникъ рубашки, чтобъ сдлать его красиве, и кружащейся съ нимъ по той же самой комнат съ цлью научить его танцовать.