Чтение онлайн

После многих лет терроризирования моряков союзников в Северной Атлантике настала очередь немецких подводников. С помощью воздушной разведки, а также усовершенствованных корабельных радаров и гидролокаторов морские эскорты начали уничтожать субмарины в море. Только в мае 1943 года погибли 43 хрупкие подводные лодки, что более чем в два раза превышало скорость их замены. Дёниц передавал по радио одному командиру подлодки за другим: «Доложите позицию и обстановку», — и все чаще тщетно ждал ответа, а слушатели в Блетчли подслушивали зловещее молчание. В «счастливое время» 1942 года срок службы подлодки составлял более года. Теперь средняя лодка выдерживала менее трех месяцев. Приказы Дёница отплывать стали фактически смертными приговорами. В общей сложности немецкая подводная служба потеряла более двадцати пяти тысяч членов экипажа погибшими и ещё пять тысяч — пленными, что на 75 процентов превышало потери любого другого вида вооруженных сил любой страны. Столкнувшись с таким неумолимым прореживанием своих рядов, 24 мая 1943 года Дёниц приказал вывести из Северной Атлантики все свои подводные лодки, кроме нескольких. «Мы проиграли битву за Атлантику», — писал он позднее. В течение следующих четырех месяцев шестьдесят два конвоя, состоящие из 3546 торговых судов, пересекли Атлантику, не потеряв ни одного корабля. [951]

У Сталина были все основания ожидать, что победа над подводными лодками в Атлантике будет означать полное возобновление поставок по ленд-лизу в Советский Союз, как было обещано в Касабланке. В первые недели 1943 года четырем конвоям все же удалось добраться до Мурманска, что, по мнению Сталина, было ничтожной компенсацией за военные муки и голод снабжения, которые Советы испытывали в течение предыдущих шести месяцев. «Мы потеряли миллионы людей, а они хотят, чтобы мы ползали на коленях, потому что они посылают нам спам», — ворчал один русский в адрес американцев. [952] Но как в середине 1942 года «Торч» потребовал перенаправить морские перевозки из Северной Атлантики в Северную Африку, так и теперь решение Касабланки о вторжении на Сицилию вновь потребовало отвлечь скудные морские ресурсы от русских путей снабжения. Сталин встретил новость отрывисто: «Я понимаю эту неожиданную акцию как катастрофическое сокращение поставок вооружения и военного сырья», — писал он своим западным соратникам. «Вы, конечно, понимаете, что эти обстоятельства не могут не повлиять на положение советских войск» — заявление, которое можно было воспринять как угрозу заключить сепаратный мир, и Черчилль счел нужным заверить Рузвельта, что это не так. Однако даже Черчилль разделял с Хопкинсом его тревогу по поводу того, «что в апреле, мае и июне ни один американский или британский солдат не убьет ни одного немецкого или итальянского солдата, в то время как русские будут гонять по округе 185 дивизий». Американцы тем временем перебросили на европейский театр военных действий всего восемь дивизий, что намного меньше запланированных Болеро двадцати семи. Только одна из них находилась в Англии, плацдарме для атаки через Ла-Манш. [953]

В феврале 1943 года Сталин выступил с обращением к советским вооруженным силам, в котором не упоминал о британской или американской помощи и не без оснований утверждал, что Красная армия ведет войну в одиночку. В мае Сталин сообщил специальному эмиссару Рузвельта Джозефу Дэвису, что советским вооруженным силам противостоят четыре миллиона солдат Оси на двухтысячемильном фронте. «Красная Армия сражается на своём фронте одна и страдает в условиях оккупации значительной части нашей территории жестоким врагом. Мы ждем настоящего наступления на западе, чтобы снять часть нагрузки с наших плеч. Нам нужно больше боевых самолетов, больше паровозов, больше техники, больше рельсов, больше продовольствия, больше зерна». [954]

НО ВМЕСТО ТОГО, чтобы предпринять «настоящее наступление», которое имел в виду Сталин, — долгожданное вторжение на северо-запад Франции с подавляющей силой, — англо-американцы вместо этого перешли к значительно менее значимому наступлению на итальянский остров-провинцию Сицилия. В своём замечательном обращении накануне высадки из Туниса генерал Джордж С. Паттон-младший попытался приободрить свои войска, играя на всех отголосках американских иммигрантских мифов, а также на почтенных стереотипах об отношении Нового Света к Старому:

Речь была винтажной для Паттона. Он был внуком полковника Конфедерации, погибшего в бою, и война была у него в крови. Паттон родился в 1885 году и вырос в обеспеченной семье в буколической тогда Пасадене, штат Калифорния. Мальчиком он ездил на лошади по горам Сан-Габриэль и не получал формального образования до двенадцати лет. Он прибыл в Вест-Пойнт после года обучения в Виргинском военном институте и сразу же завоевал репутацию одаренного и целеустремленного спортсмена, хотя и был лишь средним учеником. В 1912 году он участвовал в военном пятиборье на Олимпийских играх в Стокгольме, заняв пятое место в соревнованиях, которые включали в себя бег с препятствиями, стрельбу из пистолета, фехтование, плавание и бег на пять тысяч метров. Будучи помощником Джона Дж. Першинга в Мексике в 1916 году, он убил в перестрелке трех телохранителей Панчо Вильи, а став генералом, носил сдвоенные револьверы с перламутровой рукояткой в знак своего мастерства обращения с шестиствольным оружием. Он возглавлял танковую бригаду в Мёз-Аргонне в 1918 году, а в межвоенные годы стал одним из ведущих сторонников бронетанковой войны. Религиозный и нецензурный, вспыльчивый и сентиментальный, Паттон был одним из самых боевых и колоритных персонажей американской или любой другой армии, человеком, чья развязная, самоуверенная манера поведения и яростная драчливость придавали ему ауру человека, только что сошедшего с покрытой пеной лошади.

10 июля солдаты одной канадской, четырех британских и трех американских дивизий пополнили тысячелетний список армий — от финикийцев и греков до сарацинов и норманнов, — которые пытались завоевать полиглотную Сицилию. Британский командующий Гарольд Александер, недовольный действиями американских войск в Северной Африке, назначил своего соотечественника Бернарда Монтгомери командовать наступательной операцией вдоль восточного побережья Сицилии с целью заблокировать выход с острова через Мессинский пролив на материковую Италию. Паттону отводилась меньшая роль — держать оборону, защищая левый фланг Монтгомери на западе. Заметный сбой в ветхой системе связи союзников привел к тому, что зенитчики флота вторжения открыли огонь по своим транспортным самолетам, которые буксировали планеры с американскими десантниками. Почти половина планеров была сбита или упала в море в результате неразберихи, утопив сотни десантников. Лишь 12 из 147 запущенных планеров смогли приземлиться на отведенные им посадочные площадки. [956]

Однако на пляжах крупнейшая на сегодняшний день амфибийная операция войны разворачивалась довольно гладко. Дикая уловка помогла добиться неожиданности. За три месяца до этого британские агенты подбросили на испанский пляж труп, одетый в форму офицера королевской морской пехоты. Фальсифицированные бумаги в почтовом ящике, прикованном к поясу трупа, должны были убедить страны Оси в том, что следующий удар союзников придётся на Сардинию. Немцы и итальянцы проглотили наживку и сосредоточили большую часть своих оборонительных усилий на большом острове к северу от Сицилии.

Хотя американцы столкнулись с жестким сопротивлением у Гелы, на южном побережье Сицилии, в других районах высадка прошла практически без сопротивления. Некоторые сицилийцы даже помогали разгружать десантные суда захватчиков. Внутри страны Монтгомери встретил две немецкие дивизии, которые заметно замедлили его продвижение к Мессине. После этого Паттон перехватил инициативу. Заявив, что «если я добьюсь успеха, Аттиле придётся отойти на второй план», он устроил незабываемую демонстрацию мобильности и агрессивности, которые вскоре стали его визитной карточкой. Быстро прорвав слабую итальянскую оппозицию на западе Сицилии, 22 июля он вошёл в Палермо под приветственные крики огромных толп: «Долой Муссолини!» и «Да здравствует Америка!». [957] Едва переведя дух, войска Паттона устремились вдоль северного побережья острова к Мессине. По этому извилистому маршруту Паттон опередил Монтгомери и 17 августа достиг берегов Мессинского пролива. Однако оба генерала прибыли слишком поздно, чтобы предотвратить успешную эвакуацию шестидесяти двух тысяч итальянских и сорока тысяч немецких войск, которые остались в живых, чтобы сражаться ещё один день. Выступление Паттона было характерно ярким и стремительным. Оно также дорого обошлось его неопытным и нерационально развернутым войскам, каждый восьмой из которых был убит. [958] Кампания оказалась дорогостоящей и для самого Паттона. В двух отдельных случаях солдаты под его командованием расправились с семьюдесятью тремя безоружными итальянскими и тремя немецкими военнопленными в районе аэродрома в Бискари. Паттон пытался замять дело — «это вызовет шум в прессе, а также приведет в бешенство гражданских», — сказал он подчинённому, — но факты всплыли, и сержанту и капитану были предъявлены обвинения в убийстве. Оба утверждали, что считали себя выполняющими приказ Паттона, содержавшийся в зажигательной речи перед вторжением, когда он призывал своих людей остерегаться вражеских войск, которые могут притворяться сдавшимися, чтобы заманить их в ловушку. В случае сомнений Паттон сказал: «Убивайте таких». Капитан был оправдан, а сержант приговорен к пожизненному заключению, которое позже было смягчено.

В двух других случаях Паттон словесно оскорблял и физически бил двух солдат, выздоравливающих от «боевой усталости» в полевых госпиталях. Паттон считал, что эти люди были симулянтами. «Ты желторотый сукин сын», — кричал он на одного из них, размахивая одним из своих двойных револьверов с перламутровой рукояткой. «Я не позволю, чтобы эти храбрые люди, получившие ранения, видели, как желтый ублюдок сидит здесь и плачет… Вас надо поставить к стенке и расстрелять. На самом деле, я сам должен застрелить тебя прямо сейчас, черт бы тебя побрал!» Затем Паттон нанес мужчине несколько пощечин. За эти действия Эйзенхауэр приказал Паттону публично извиниться перед своими войсками и временно отстранил Паттона от командования. [959]

В разгар бурной битвы за Сицилию, король Италии Виктор Эммануил III вызвал Бенито Муссолини в королевский дворец, заставил его уйти с поста премьер-министра и приказал арестовать и заключить в тюрьму смирившегося диктатора. Преемником Муссолини стал маршал Пьетро Бадольо, бывший начальник итальянского Верховного генерального штаба и давний фашист. Хотя Бадольо и не был таким неприятным экземпляром, как зловонный Дарлан, он вскоре доказал, что его лояльность сравнительно эластична. В то время как искренне уверял Гитлера, что Италия продолжит сражаться на его стороне, Бадольо начал тайные переговоры с представителями союзников, чтобы договориться о капитуляции. Рузвельт ответил на это своим собственным проявлением дипломатической ловкости. В беседе у камина 28 июля он заявил: «Наши условия для Италии остаются теми же, что и для Германии и Японии — „безоговорочная капитуляция“. Мы не будем иметь никаких дел с фашизмом ни в каком виде, ни в какой форме, ни в какой манере. Мы не допустим, чтобы остались какие-либо остатки фашизма». В то же время он признался Черчиллю, что согласится лишь на «максимально возможное приближение к безоговорочной капитуляции» в Италии, открывая возможность того, что сомнительному Бадольо будет позволено сохранить власть. [960] Отделить Италию от её партнера по Оси было целью британской дипломатии на протяжении почти десятилетия. Как показала печально известная сделка между Хоаром и Лавалем в 1935 году, Лондон уже давно продемонстрировал свою готовность поступиться принципами ради достижения этой цели. После мучительно долгих переговоров с итальянцами Эйзенхауэру в конце концов было приказано принять сложную формулу капитуляции. Она не только позволяла Бадольо остаться на своём посту, но и признавала Италию совоюющей стороной в войне против Гитлера. В своём первом испытании доктрина безоговорочной капитуляции вряд ли оказалась тем страшным стремительным мечом, которым так воинственно размахивали в Касабланке. Да и условия капитуляции Италии, предполагавшие принятие в ряды соратников едва подгулявшего фашиста, не слишком успокаивали Советы. «До сих пор дело обстояло так, — писал Сталин Рузвельту: США и Великобритания договариваются между собой, а СССР информируется о соглашении между двумя державами как третья сторона, пассивно наблюдающая за происходящим. Я должен сказать, что такую ситуацию больше нельзя терпеть». [961]

Перспектива капитуляции Италии открыла ещё один раунд все ещё тлеющих дебатов союзников о стратегии. В Касабланке неохотно согласившиеся американцы согласились только на сицилийское вторжение, надеясь, что это поставит точку в средиземноморской части войны. Но на последующей англоамериканской конференции по планированию в Вашингтоне в мае 1943 года (под кодовым названием «Трайдент») Черчилль призвал настойчиво продвигаться к материковой части Италии. Выбить Италию из войны теперь было «великим призом», который можно было получить в Средиземноморье, заявил Черчилль. Потеря Италии «вызовет холод одиночества у немецкого народа и может стать началом его гибели». [962] Это экстравагантное заявление не произвело особого впечатления американцев, но другой аргумент Черчилля произвел. Неоднократное замедление «Болеро» к настоящему времени вынудило отложить атаку через Ла-Манш до весны 1944 года, к чему американцев нехотя подтолкнули на конференции по «Трайдент». Таким образом, единственной действующей силой, способной предпринять действия на европейском театре в течение следующих двенадцати месяцев, стало средиземноморское командование Эйзенхауэра. Войска Эйзенхауэра «не могут бездействовать» в течение года, настаивал Черчилль. «Столь длительный период бездействия, — говорил он, — серьёзно отразился бы на отношениях с Россией, на которую ложится такой непропорциональный груз». [963] Рузвельт был вынужден согласиться, но с оговорками. Сначала он настоял на том, чтобы британцы обязались назначить 1 мая 1944 года в качестве даты вторжения через Ла-Манш. Это соглашение означало начало возвышения Рузвельта над Черчиллем на весах геополитического влияния и обрадовало советников президента. Наконец-то, полагал Хопкинс, его босс мог «спокойно остаться наедине с премьер-министром». [964] Чтобы Черчилль снова не сорвал «Болеро» ещё большим количеством средиземноморских отвлекающих факторов, Рузвельт далее настоял на том, чтобы Эйзенхауэр отправился на итальянский материк только с «уже имеющимися ресурсами». Все новые войска и новая техника, поступающие из Америки, должны быть направлены на наращивание сил в Британии. [965]