Чтение онлайн

ПОБЕДА СОВЕТСКОГО СОЮЗА под Сталинградом в феврале 1943 года переписала фундаментальное стратегическое уравнение Большого альянса. Теперь выживание России было практически гарантировано. Более того, Красная армия бесповоротно перешла в наступление. Сначала с мучительной медлительностью, но затем с нарастающим, неумолимым импульсом она начала отбрасывать вермахт назад через русские степи. Если в 1942 году западные союзники беспокоились о стойкости России, то в 1943 году они начали беспокоиться о последствиях её боевой мощи. Новое беспокойство закралось в американские оценки политической геометрии треугольника Великого союза. По мере того как приближался момент очередной конференции Черчилля и Рузвельта в полном составе с участием их старших военных и военно-морских советников, это беспокойство становилось все острее. «Побежденная и распростертая Германия, оставляющая сильную и триумфальную Россию доминировать в Европе», — советовал Маршаллу Объединенный комитет стратегических исследований армии США в первую неделю нового года, — не соответствовала исторической внешней политике Великобритании, направленной на поддержание баланса сил на континенте. «Однако в строгом соответствии с этой политикой было бы отложить поражение Германии до тех пор, пока военное истощение и голод среди гражданского населения не приведут к существенному снижению потенциала России в плане доминирования в Европе». Короче говоря, растущая военная мощь России могла бы дать Британии новые причины отложить второй фронт и новые стимулы повременить с дальнейшими периферийными операциями, возможно, в Средиземноморье. Такая стратегия приведет к затягиванию войны между Германией и Советским Союзом и оставит ни одну из держав не в состоянии командовать на континенте. Но политика Британии не должна быть политикой Америки, предупреждали Маршалла армейские планировщики. Соединенные Штаты «должны отказаться от косвенных и эксцентричных концепций и нанести жесткий и прямой удар по Германии». [942]

Эти мысли не давали покоя Маршаллу на совещании в Белом доме 7 января 1943 года, созванном для того, чтобы проконсультировать президента по поводу предстоящей конференции с Черчиллем в марокканском городе Касабланка. На ней должен был быть остро поставлен вопрос: являются ли средиземноморские операции временным развлечением или образом жизни? Маршалл, как обычно, решительно выступил против дальнейшего «засиживания на периферии». Продолжение боевых действий в далёком Средиземноморье, предупреждал он, приведет к распылению англо-американских сил и риску невосполнимых потерь в судоходстве, не достигая при этом никакой важной стратегической цели. Хотя Маршалл признавал, что атака через Ла-Манш повлечет за собой большие человеческие жертвы, он предпочел подчеркнуть то, что все ещё оставалось самым большим ограничением для всех американских действий. «Грубо говоря, — сказал он, — мы можем заменить войска, в то время как тяжелые потери в судоходстве… могут полностью уничтожить любую возможность успешных операций против врага в ближайшем будущем». [943]

Через два дня Рузвельт выехал из Вашингтона поездом во Флориду, где сел на самолет для длительного трансатлантического перелета в Северную Африку — его первого президентского путешествия за пределы Америки. Рузвельт радовался этому событию. Он станет первым президентом со времен Линкольна, который посетит американские войска в полевых условиях. Как и его бывший начальник Вудро Вильсон, он воображал себя отправляющимся за границу, чтобы распоряжаться судьбами наций. В его голове проплывали ещё более грандиозные исторические сравнения. «Я предпочитаю уютный оазис плоту в Тильзите», — размышлял он о предстоящем сеансе под зимним солнцем Касабланки. Это был красноречивый намек на легендарную встречу императора Наполеона и царя Александра I в 1807 году, когда эти два властителя встретились в балтийском речном порту после победы над другим немецким государством (Пруссией) и перекроили карту Европы. [944]

Но Касабланка не была Тильзитом. В Марокко, среди пальм и бугенвиллей, два государственных деятеля, все ещё находящиеся в военной обороне, Черчилль и Рузвельт обладали лишь малой толикой той власти, которой более века назад обладала пара самоуверенных деспотов на плаву на реке Неман. И Рузвельт в этот момент, пожалуй, больше походил на Вудро Вильсона, чем оценивал. Как и незадачливый Вильсон, тщетно убеждавший непримиримых Жоржа Клемансо и Дэвида Ллойд Джорджа в Париже в 1919 году в необходимости либерального мирного урегулирования, Рузвельт все ещё не имел возможности склонить Черчилля к своей воле в продолжавшейся межсоюзнической борьбе за второй фронт. Хотя британский министр иностранных дел Энтони Иден назвал Рузвельта в это время «главой могущественной страны, выходящей на арену», эта характеристика была ещё не совсем подходящей. [945] В начале 1943 года Черчилль оставался старшим партнером в англо-американском союзе. Должно пройти ещё больше времени, прежде чем американская мощь будет накоплена настолько, чтобы Рузвельт мог доминировать в стратегических дебатах с Черчиллем, и ещё больше времени, прежде чем американский лидер сможет претендовать на роль геополитического арбитра имперского масштаба.

Черчилль прибыл в Касабланку в сопровождении огромной свиты, десятков военных и военно-морских советников и их штабов, и все они поддерживались сложным кораблем связи, который поддерживал их связь с ещё более крупными штабами в Лондоне. Американская делегация была небольшой и, как уже не раз замечали британцы, не имела ни хорошей подготовки, ни полного согласия с собственными приоритетами. Маршалл придерживался идеи нападения через Ла-Манш. Кинг продолжал требовать больше ресурсов для Тихого океана. Американские авиационные начальники начали настаивать на том, что только воздушная мощь может поставить Рейх на колени, без необходимости дорогостоящего сухопутного вторжения. Столкнувшись с этими разделенными рядами и уверенно владея львиной долей одноразовых военных ресурсов, британцы легко одержали верх. «Мы потеряли свои рубашки», — жаловался генерал Альберт Уэдемейер, составитель плана американской армии. «Можно сказать, что мы пришли, нас послушали и завоевали». [946]

В совместном коммюнике, опубликованном участниками совещания в Касабланке 23 января, было объявлено о целом ряде решений. Взятые вместе, они отражали некоторые компромиссы между конкурирующими приоритетами двух стран и различных видов вооружений, но также безошибочно свидетельствовали о том, что глубочайшие цели Черчилля в конечном итоге были верно достигнуты. Два союзника вновь взяли на себя обязательство преодолеть угрозу U-boat в Атлантике. Они пообещали выполнить свои обязательства по ленд-лизу перед русскими. И они объявили о комбинированном бомбардировочном наступлении, которое должно было нанести круглосуточное наказание Германии с воздуха. В качестве значительной уступки Кингу они также согласились выделить 30% своих военных усилий на Тихоокеанском театре, что почти вдвое больше, чем предусматривалось в прежних англо-американских планах, и позволило Кингу продолжать наступление на Японию. Самое важное и самое неприятное для американских военачальников, не говоря уже о русских, — Черчилль и Рузвельт заявили, что по окончании североафриканской кампании они не будут немедленно предпринимать вторжение через Канал, а вместо этого продолжат наступление в Средиземноморье, возможно, с вторжением на Сицилию. Худшие опасения Маршалла сбывались. Он предупреждал, что Средиземноморье превращается в «отсасывающий насос», который приведет к «бесконечному» растрачиванию сил на этом неподходящем театре. Сталин, предсказывал Черчилль, будет «разочарован и взбешен». [947]

Так оно и было. Пока британцы и американцы делали вид, что Северная Африка представляет собой настоящий второй фронт, Германия перебросила на восточный фронт тридцать шесть новых дивизий, шесть из которых были бронетанковыми. Вторжение на Сицилию, — писал Сталин Рузвельту, — «ни в коем случае не может заменить Второй фронт во Франции… Я считаю своим долгом заявить, что скорейшее открытие второго фронта во Франции является самым важным делом… Я должен самым решительным образом предупредить… о той серьёзной опасности, которой чревато дальнейшее промедление с открытием второго фронта». [948]

Именно в свете этих настроений следует понимать самый печально известный плод Касабланской конференции. Перед отъездом из Марокко Рузвельт сделал ещё одно заявление, но не в рамках официально напечатанного совместного коммюнике, а устно, на пресс-конференции 24 января. В явно спонтанном, но почти наверняка хорошо продуманном заявлении президент призвал Германию, Италию и Японию не иначе как к «безоговорочной капитуляции». Якобы декларация воинственной решимости, формула безоговорочной капитуляции на самом деле отражала продолжающуюся американскую военную и политическую слабость. Все ещё неспособный применить значимую силу против Гитлера, неспособный даже убедить британцев присоединиться к выполнению обещания о нападении через Ла-Манш, опасаясь, что дело Дарлана может питать советские подозрения относительно его готовности заключить сделку с Римом или Берлином, все больше беспокоясь о конечных намерениях Сталина в Восточной Европе, Рузвельт к этому моменту имел мало других средств, чтобы успокоить своего многострадального советского союзника. Не имея рычагов воздействия на британцев и русских, чтобы вырвать у них конкретные соглашения о послевоенном мире, Рузвельт также воспользовался доктриной безоговорочной капитуляции как способом отложить жесткий политический торг до конца войны. Когда было объявлено о безоговорочной капитуляции, это была политика неподготовленной в военном отношении страны, у которой было мало возможностей для маневра. Она сохранится в эпоху, когда Америка будет обладать невообразимой мощью и когда податливого Рузвельта уже не будет в живых, чтобы смягчить её применение. К тому времени доктрина безоговорочной капитуляции обрела бы свою собственную жизнь, последствия которой не были бы заметны в январе 1943 года. [949]

ДВА ЗАПАДНЫХ ГОСУДАРСТВА получили впечатляющее напоминание о важности и уязвимости атлантического спасательного круга ещё в тот момент, когда они встречали друг друга в благоухающей Касабланке. Всего несколькими днями ранее U-boat у западноафриканского побережья атаковали специальный конвой, перевозивший драгоценную нефть из Тринидада для поддержки североафриканской кампании. Как раз в момент открытия Касабланской конференции немногие выжившие члены конвоя добрались до Гибралтара, расположенного прямо через устье Средиземного моря от Марокко, и рассказали о сокрушительных потерях, свидетелями которых они стали: семь из девяти потопленных танкеров, пятьдесят пять тысяч тонн груза и более ста тысяч тонн топлива, одна из самых разрушительных атак U-boat за всю войну. Это печальное зрелище, несомненно, укрепило решимость Черчилля и Рузвельта одержать верх в Атлантике.

Но хотя впереди ждали ещё большие потери, на самом деле битва за Атлантику уже разворачивалась в пользу союзников, причём с поразительной быстротой. В декабре 1942 года ученые из Блетчли наконец-то взломали шифр «Тритон» и разобрались с трудностями, которые представляло собой четвертое колесо «Энигмы». Самое главное — появление на американских верфях более многочисленных кораблей сопровождения, в частности новых «эскортных авианосцев», или «малышей-плоскодонок», каждый из которых мог нести до двух десятков самолетов, наконец-то дало союзникам неоспоримое преимущество, которое, вероятно, оказалось более весомым на весах, чем восстановленные электронные глаза и уши Блетчли.

U-boats этой эпохи были на самом деле не настоящими подводными лодками, а подводными торпедными катерами, которые могли погружаться на короткое время до, во время и после атаки. Они не могли долго оставаться под водой и не были рассчитаны на скоростной ход под водой. Чтобы добраться до места атаки, догнать добычу и пополнить запас воздуха, они должны были всплывать на поверхность, где они были особенно уязвимы для наблюдения и нападения с воздуха. [950] Когда в марте 1943 года Рузвельт заставил Кинга перебросить шестьдесят самолетов очень большой дальности B–24 Liberator с Тихого океана в Атлантику, союзники наконец-то закрыли воздушную брешь в середине океана, в которой подводные лодки Дёница нанесли свой самый большой урон.