Чтение онлайн

В деревню мы прибыли, по моим расчетам, ближе к полуночи. Когда карета, накренившись, остановилась, мы все проснулись. Корнелий зевнул и потянулся, сверкнув зубами в лунном свете. Открытые глаза Сильвестра походили на серебряные монеты.

Карету и лошадей мы оставили в лесу недалеко от деревни. Я волновалась, что лошадей надо напоить и накормить, а то и вычистить, но Сильвестр напомнил, что ни в чем этом они не нуждаются: да, они похожи на настоящих, но это сделанные лошади. Они вроде заводных кукол, которых бродячие продавцы игрушек сбывают деревенским ребятишкам.

Я потрогала бархатистый нос громадной лошади, ощутила жар ее дыхания и вспомнила, какой искусной и изощренной бывает магия. Даже я обманулась, хотя знала правду.

Мы оставили лошадей в самой чаще — они там прекрасно расположились, — а карету забросали ветками, чтобы скрыть от посторонних глаз на случай, если в лесу перед рассветом рыщет какой-нибудь браконьер.

Мы втроем зашагали в деревню по земляной дороге. Когда Корнелию надоело поспевать за нами, он запрыгнул мне на плечо, и его хвост обвился вокруг моей шеи, как шарф.

Начал накрапывать дождик — несильный, но какой-то особенно мокрый. Капли текли за шиворот, затекали в уши, одежда быстро намокала, и так же быстро у меня портилось настроение.

Корнелий ловко сполз по моей руке и с непостижимой кошачьей ловкостью забрался в карман, висевший у меня на поясе. Сильвестр, конечно, оставался сухим. Разумеется. Дождевые капли как будто образовали вокруг него мерцающий нимб, не касаясь его самого.

Деревня спала. Время было позднее, даже пьянка при закрытых дверях уже завершилась, и последние забулдыги, пошатываясь, расползались из кабака по домам. Небо пока еще оставалось черным, но на краю чащи, у горизонта, уже пробилась тонкая серая полоска.

Я зорко огладывалась в поисках тех, кто подсматривал, отведя занавеску, но никого не заметила. Это, конечно, не означало, что за нами никто не наблюдал. Обязательно найдется старая сплетница, которая не может уснуть и потому сидит, приклеившись к окну, на случай, если соседи учинят какое-нибудь непотребство. В скудном свете она едва ли разглядит волшебника, но уж мои-то неповторимые формы точно узнает. Вот она удивится, когда увидит, что Фосс направляется куда-то с мужчиной.

— Вон она, лавка, — сказала я, и сердце учащенно забилось при виде милых старых очертаний. Свет отражался от окна, выходившего на улицу, с частым переплетом. — Мы живем за ней. Дверь сбоку.

Наш дом располагался за лавкой и одновременно нависал над ней. Она была завернута в него, как отбивная котлета в вощеную бумагу. В жилые комнаты можно было попасть, поднявшись по лестнице за прилавком. Проулок вел к двери, через которую можно было попасть во двор и на кухню. А еще так можно было укрыться от окон и подглядывающих соседей.

Идя по старой дорожке к входной двери, я, несмотря на происходящее, ощутила радость. Я подхватила Корнелия и постучала в дверь свободной рукой.

Открыл Па. Он был ниже ростом и старее, чем мне помнилось, но это был он, пробудившийся от сна, в старой ночной рубахе в полоску и ночном колпаке.

— Фосс! — просиял он.

Даже пахло от папы по-прежнему — смесью мыла и затхлой крови, от которой мы никак не могли избавиться, как ни оттирались. От этого запаха на глаза навернулись слезы, и я крепко обняла Па, все еще прижимая к себе Корнелия.

В груди резко кольнуло: я бросила отца с таким беспечным эгоизмом, так надолго. Только теперь я разрешила себе осознать, как мне его не хватало. Я всем своим существом, раскрыв руки для объятий, потянулась к нему.

— Входи! — сказал Па. — Входи, не стой под дождем! Ты насквозь промокла.

Я топталась на пороге.

— Подожди минутку, Па.

— Простудишься!

Я бросила взгляд туда, где стоял Сильвестр. Прочитав мои мысли, он вышел в свет, падавший из открытой двери, и Па увидел его. Отец моргнул и взглянул на меня.

— Фосс?

— Можно мы войдем? В смысле — мы оба? — спросила я.

— Фосс, все в порядке? — Па сузил глаза. Он, наверное, решил, что волшебник удерживал меня при себе силой.

— В порядке. Па, честное слово. Льет как из ведра. Можно мы войдем?

Он всмотрелся в мое лицо и отступил назад, оставив дверь открытой. Не успела я переступить порог, как Па сгреб меня в медвежьи объятия. В первый раз за время, казавшееся мне вечностью, я позволила себе расслабиться, чувствуя, как знакомая щетина царапает мне подбородок. Мне казалось, что я почти в безопасности. Почти.

Наконец я отстранилась.

— Па, это Сильвестр.

Отец оглядел волшебника с головы до ног. Он не казался ни рабски преданным, ни пораженным — видимо, отцовская тревога пересилила в нем любые чары.

— Так это из-за вас моя Фосс сорвалась туда, не знаю куда? — спросил Па.

Сильвестр слегка вспыхнул.

— Я этого не хотел. Сэр, — быстро прибавил он.

— Па, нам надо поговорить, — сказала я.

— Ну, тогда проходите на кухню. Хотите есть? Могу подогреть то, что осталось от ужина. Тушеное мясо.

Корнелий бросил на меня довольный взгляд.

Я принялась возиться на кухне; никогда еще ее обычность не поражала и не утешала меня так сильно. Ничто не возникало у меня под руками само, но я крепко решила держаться как можно дальше от волшебства — за исключением всего, что имело отношение к Сильвестру. Поэтому меня умиляла каждая ложка и каждая кружка, за которой мне надо было тянуться.

Какое счастье снова оказаться дома: под ногами крепкие каменные плиты, а не черное волшебство, и пахнет здесь настоящей едой, приготовленной в старой верной чугунной печке. Корнелий, конечно, тут же почувствовал себя как дома; он выскользнул у меня из рук и отправился исследовать кухню.

Я велела ему помалкивать, пока не разрешу говорить: я решила, что с отца и так хватит, ни к чему добавлять к его тревогам еще и говорящего кота. Но Па любил кошек и наклонился погладить Корнелия по голове, когда тот шествовал мимо.

— Хороший котик, — сказал Па.

Корнелий бросил на меня страдальческий взгляд, однако стойко выдержал испытание, после чего уселся на коврик в виде сердечка и принялся основательно вылизываться. Он помнил про обещанное тушеное мясо.

Я извинилась — мне тоже надо было помыться — и ушла в свою комнату, где стояла ванна. Простые практичные платья, висевшие в моем крошечном шкафу, показались мне старыми друзьями. Я выбрала самое удобное, выцветшее, зеленое — глаза больше не глядели ни на что черное, — влезла в старые башмаки и спустилась.