Чтение онлайн

Я выдохнул, а Глафира посмотрела на нас как на сумасшедших.

В зал вошёл встрёпанный Борис. Под его глазами залегли глубокие тени, да и сам он выглядел дёрганым. Обычно купец был сама невозмутимость, но сегодня его будто наэлектризовали.

— Чего с утра такой взъерошенный? — спросил Николай, входя следом.

Борис огляделся, будто убеждался, что посторонних нет, а затем заговорил:

— В таверне у Петра сегодня переполох. Постоялец пропал. Вся комната в крови, а самого нет. — Он понизил голос. — Люди судачат, слухи ползут. Взгляды такие по сторонам бросают, что мне неуютно стало. Вот и подумал, что лучше подобру уехать. Моё дело торговое, а от разборок лучше подальше держаться.

Мы переглянулись.

— А что за постоялец? — спросил Николай.

— Да я не разбирался, — Борис махнул рукой и принюхался. — А чем это у вас таким пахнет?

— Макс кашу сварил. Присядь, поешь с нами, — предложил Николай. — Заодно расскажешь всё с толком и расстановкой.

— Да я ведь за заказом пришёл, — Борис скользнул взглядом по столу, на котором стояли тарелки, и по людям, которые уплетали кашу за обе щёки. — Заказ готов? Что закупать-то будете? Посуду?

Но нос уже взял верх над деловой хваткой.

— Борис, проходи, мы тебе всегда рады, — пригласил я. — Да и по глазам вижу, что еще не завтракал.

— Твоя правда, парень, из-за переполоха, сегодня у Петра ничего не приготовили, а отправляться в дорогу голодным, дело не самое благодарное. Так что не откажусь. К тому же и рассказать есть чего.

— Только мисок не хватает, — подмигнул мне Павел. — Так что неси свою.

Видимо Павел припомнил Купцу тот случай, когда он свои тарелки по серебрушке продать хотел.

Борис не сразу понял, что Павел пошутил и засуетился, но заметив хитрую ухмылку тут же нашёлся:

— Раз со своей посудой, значит скидка полагается.

Павел рассмеялся.

— Вот она, торговая душа, — усмехнулся Павел. — Шучу я. Но ты сначала попробуй как Макс готовит, а потом про скидку говори. Обычно наоборот, все доплатить спешат.

— Найдётся для тебя посуда, Борис, — я тоже поспешил успокоить торговца. — садись уж.

Я поставил перед ним миску с кашей.

Купец поохал для приличия, сел, принюхался. Зачерпнул ложкой, отправил кашу в рот и замер.

Он принялся есть обжигающую кашу полными ложками, забыв про манеры, про торговлю и про всё на свете.

— Да что же это так вкусно! Николай, да у тебя не каша, а золото какое-то!

— Это всё Макс готовил, — улыбнулся Анатолий, доедая вторую порцию.

— Где ты, говоришь, до этого был? У Виктора в таверне? — Борис посмотрел на меня с новым выражением. — Что-то я у него такой вкуснятины не припомню.

— А ты ни разу мою еду и не пробовал, — парировал я. — Каждый раз приезжал и уезжал, не дождавшись обеда.

— Вот дурак-то, — искренне расстроился купец и зачерпнул ещё.

— Правильно, хвали Макса, — поддержал Павел. — Да только не здесь, а людям рассказывай, как у нас вкусно кормят. По всем деревням, где бываешь.

— Обязательно расскажу! А ещё добавку попрошу.

— А что ты там рассказать хотел, — напомнил Анатолий.

Наконец, закончив с первой порцией и получив вторую, Борис явно подобрел и расслабился. На его лице появилась довольная улыбка. Купец выдохнул и принялся рассказывать.

— Я вчера удивился, что горшечник местный, Гаврила, Николаю посуду не продаёт. Решил к нему зайти, разузнать, может, глину ему нужно поставить, или ещё какие-товары требуются. Прихожу, начинаю, значится, выявлять потребности. — А выходит, что и глина у него есть, и посуда, и заказы и сообразить не могу, что не так.

Он сделал паузу для драматического эффекта.

— Давай уже к сути, — поторопил его Павел, который в последнее время будто ожил. Если раньше он был молчаливым и сдержанным, то сейчас всё чаще проявлял бойкость. Как по мне, это добрый знак, ведь он хороший человек. Больше его не угнетает болезнь, и он вернул уверенность в себе. Вон даже принял волевое решение добиться первой красавицы деревни.

— В общем, разговариваем мы, а тут заходит к нему староста, — продолжил купец.

Мы с Николаем превратились в слух.

— Староста спрашивает: «Гаврила, ты чего посуду не продаёшь Николаю нашему?» А тот ему: «Кому наш, а кому чужой». Друг на друга так уставились, что напрочь забыли про меня. А я знай себе стою в углу, уши грею.

Борис прихлебнул взвара и продолжил:

— Староста стал выяснять. И Гаврила ему выложил: мол, он с Петром в этой деревне вместе рос. Вместе под стол пешком ходили. И с детства он выслушивал нытьё Петра, как тот мечтает о своём постоялом дворе с кухней, с номерами и навесом. И десять лет бедолага корячился, строил. А тут явился весь такой из себя Николай и давай мечту Петра себе забирать. Где это, мол, слыхано.

Николай поджал губы, но промолчал.

— А староста ему: «Да этот твой Пётр десять лет на пустыре сам жил и жену с сыном заставлял. Если бы не Николай, он бы так и жил, как свинтус в овраге. Хоть шевелиться начал». Начали они ругаться, а Сергей и припечатал: «Я тебе староста или буйвол с горы? Слушайся старосту своего, Николаю посуду продавай».

— И что Гаврила? — не выдержал Павел.

— А Гаврила ему: «Я лучше всё в осколки разобью, чем недругу друга предам».

Николай вздохнул и задумчиво потёр лоб.

— Ну, тут и я вступил, — Борис потёр руки. — Говорю: «Зачем же бить? Давай я у тебя всю партию выкуплю. А ты, как остынешь, новую сделаешь да Николаю продашь». Староста кричит: «Не позволю!» А Гаврила ему: «Честная сделка, купец есть, и товар при мне. А Николаю твоему — черепки одни останутся».

Борис сделал паузу и посмотрел на нас с выражением человека, который сейчас объявит самую выгодную сделку века.

— В общем, я выкупил тарелки, горшочки и кружки. Цена была, конечно… ну, не самая бросовая, поэтому сильно уступить не смогу. Но так и быть, по-дружески: тарелки по тридцать медяков штука, ложки по пять, кружки — по десять, горшки — по пятнадцать.

Мы слушали рассказ купца так вдумчиво, что не сразу отреагировали, когда он перешёл к продаже своего товара. Зато отреагировала Глафира.

— Да ты совсем с дуба рухнул! — она аж привстала с лавки. — По тридцать медяков за тарелку?! Да у тебя совести нет! Гаврила всегда по три монеты продавал! Да я тебя взашей отсюда прогоню, и продавай свои черепки до чи-анского солнцестояния! А к Гавриле я зайду, ой зайду! Сначала уши ему надеру, что он Коленьку обижает, а потом расскажу ему про твою, — как там Паша сказал? — про твою душонку продажную!