Чтение онлайн

По прізд въ Москву, Кронштейнъ немедленно принялся за хлопоты о брак, и скоро добился успха. Пта борьба на нкоторое время дала пищу искавшей выхода анергіи его. Жизнь скоро потекла интересно (насколько вто возможно въ тюрьм) и, сравнительно съ Одессой, очень разнообразно. Мужчинамъ дна раза въ недли» давали свиданія съ женщинами на пранахъ мужей, братьевъ, кузеновъ п т. и. Свиданія давались всмъ сразу въ одномъ мст, безъ строгаго ограниченія времени н съ весьма слабымъ надзоромъ, такъ что оти свиданія носили характеръ маленькихъ интимныхъ собраній близкихъ людей, связанныхъ узами тсной дружбы и общностью идей.

Не знаю, какъ наши женщины, но мужчины къ свиданіямъ готовились очень тщательно, н всхъ тщательне Кронштейнъ. На свиданіяхъ онъ обнаруживалъ трогательную нжность не только къ своей невст, а потомъ жен А. Соколовской, но и ко всмъ остальнымъ дамамъ, приходившимъ па свиданіе къ своимъ мужьямъ, братьямъ и т. п. и очаровывалъ всхъ ихъ своимъ рыцарствомъ. Когда дамы предложили намъ прислать имъ наше блье для починки, Бронштейнъ съ негодованіемъ отвергъ это, какъ устарлый предразсудокъ, возлагающій на женщину непріятную работу, п самъ почпнялъ свое блье.

По возвращеніи со свиданія, весь избытокъ нжности онъ продолжалъ расточать намъ: ласкалъ, цловалъ, обнималъ и т. п.

Я уже указывалъ на припадки нжности въ Бронштейн до ареста, въ разгар перваго увлеченія политической дятельностью.

Теперь, когда протекло столько времени, заполненнаго столькими событіями и превращеніями, каждый разъ, когда я вспоминаю объ этихъ нжностяхъ Бронштейна, въ воображеніи моемъ неизмнно встаетъ также фпгура деспотическаго императора Павла I съ его исключительной сентиментальностью и припадками неистощимой нжности.

А вотъ, что пишетъ Б., одна изъ тхъ женщпнъ-то-варищей, которая вмст съ нами въ описываемый періодъ сидла въ Бутырской пересыльной тюрьм, съ которой Бронштейнъ встрчался на описанныхъ интимныхъ собраніяхъ-свиданіяхъ, п которую онъ впослдствіи удостоилъ своей дружбой: “Когда я узнала въ 1906 году, что Лева арестованъ и сидитъ въ Дом Предварптельнаго Заключенія, мн очень захотлось написать ему (мы не переписывались уже нсколько лтъ), что я и сдлала. Отвтъ не заставилъ себя долго ждать. Теперь, когда знаешь, во что выродился Бронштейнъ, когда съ устъ этого человка только срываются слова въ род “безпощадно расправиться”, “уничтожить”, “разстрлять”, трудно допустить, что письмо, полученное тогда мною, писано было этимъ самымъ человкомъ, — столько въ немъ было задушевности, нжности, теплоты и ласки. Мн очень жаль, что я не сохранила этого письма. Это былъ несомпнно интересный психологическій документъ.

Начиналось письмо съ того, что лежалъ онъ (Бронштейнъ) какъ то въ камер своей въ особенно прндавлен-номъ настроеніи7;. Въ голону лзли гпмия мрачныя мыслп, будущее казалось такихъ непригляднымъ, па душ мракъ и ужасъ. Вдругъ надзиратель входитъ п подаетъ мое письмо. Въ мигъ камера преобразилась, точно добрый геній порвался съ письмомъ. Что сталось съ тоской и душевнымъ смятеніемъ? Они уплыли куда-то вдаль; ему сдлалось легко и хорошо, и опять захотлось жить и врить во все лучшее. II такъ дале, п такъ дале на многихъ, многихъ страницахъ. II столько тепла, столько ласки, нжности Неужели Лева Бронштейнъ и Троцкій одно и то же лицо?..”

Пользуясь довольно широкой ‘‘автономіей” въ предлахъ пашей башни съ отгороженнымъ вмст съ пей уголкомъ двора, мы не лишены были связей и съ вншнимъ міромъ, откуда намъ доставлялись деньги, провизія, одежда, необходимыя для далекаго путешествія въ Во-сточвую Сибирь. Доставлялись вамъ также въ обпліп п книги. До пасъ доходили почти пс новинки. Къ намъ попала только что ипеяшая до Россіи пзпстпая книга Э. Бернштейна (“Предпосылки соціализма’’) на нмецкомъ язык, ипервые открыто обосновывавшая ревизіонизмъ въ марксизм. Вт. пашей камер она вызвала страшное возбужденіе, и мы вс съ жадностью ухватились за чтеніе. Вс мы горли петерппіемъ убдиться, сколько правды во всемъ томъ, что мы слыхали объ этой ужасной книг. Книга подвергала сомннію псс, что мы, марксисты, счпталп непререкаемой истиной. II пс мы единодушно отвергли ее; никакихъ разногласій на ея счетъ у насъ не было. Получали мы и другія книги, недостатка въ нихъ у пасъ не было.

Но Бронштейнъ не обнаруживалъ большой склонности къ систематическому чтеніи». Жажда ііоішлипть спое образованіе, накопить побольше знаній, столь сстествсп-ная, казалось бы, въ молодомъ и талантливомъ человк, была въ значительной степени чужда Лев Бронштейну. Это тмъ боле странно, что Бронштейнъ не могъ не видть, и опъ, дйствительно, прекрасно видлъ, что его талантливость поражаетъ всхъ его окружающихъ и приходящихъ съ нимъ въ соприкосновеніе, но ему некогда было тратпть себя на то, чтобы учиться и получать наста-влепія: онъ горлъ нетерпніемъ поучать другихъ и повелвать ими. Онъ началъ писать романъ, въ которомъ, въ беллетристической форм хотлъ развить марксистскую точку зрнія па россійскую общественную дйствительность. Понятно, что для этого, при всемъ его талант, у него пе хватило ни матеріала, пи знанія: и онъ скоро оставилъ эту затю.

Избытокъ энергіи однако искалъ выхода. Ему пришла въ голову идея воспользоваться тою сравнительною свободою отъ надзора, которою мы были окружены внутри башни для устройства тамъ тайной типографіи. Онъ разработалъ вс детали, какъ технической постановки дла и полученія нужнаго матеріала, такъ и доставки готовой работы въ городъ. Онъ передалъ свой проектъ мстной революціонной организаціи въ город.

То ли, эта затя показалась слишкомъ фантастической, по другой ли какой причин, но она горячаго отклика за оградой башни и тюрьмы не встртила и такимъ образомъ заглохла.

Время тянулось. Шли мсяцы. Наша башня постепенно наполнялась новыми заключенными, предназначенными для пополненія нашей партіи, но она далеко еще не была полна.

Составъ заключенныхъ былъ теперь очень разношерстный. Пребываніе въ общей камер становилось все боле тягостнымъ, утомительнымъ, и начало вредно отзываться на состояніи нашихъ нервовъ. Мы. члены первоначальнаго кружка, обратились къ начальнику тюрьмы съ просьбой перевести насъ въ другую башню, гд нтъ общихъ камеръ. Мы знали, что при слабости высшаго надзора въ башн, будучи формально въ одиночныхъ камерахъ (камеры тамъ сходятся радіусами въ одинъ общій корридоръ), мы, освободившись отъ всхъ неудобствъ общей камеры, имли бы вс преимущества и одиночнаго и общаго заключенія. Начальникъ намъ отказалъ на томъ основаніи, что одиночное заключеніе пересыльнымъ назначается только за провинности, а мы нп въ чемз. по нрошшнлнеь. Сверхъ всякаго ожиданія, споро намъ представился блестящій случай провиниться. И мы, къ нашему общему удовольствію, были псреведсчш въ башню съ одиночными камерами.

Случилось ото такъ.

Однажды, когда Бронштейнъ, я и еще нсколько человкъ сидли въ камер, со двора прибжалъ взволнованный товарищъ и сообщилъ, что Илью Соколовскаго, и еще одного или двухъ, явившійся неожиданно во дворикъ башни начальникъ тюрьмы отправилъ въ карцеръ за то, что они не сняли шапокъ при его приход. Вс всполошились. Надо было немедленно реагировать. На этотъ счетъ спора не могло быть. Бронштейнъ сразу овладлъ Положеніемъ. На фон однообразной жизни въ предлахъ башенки, предстоящее выступленіе и ожидаемое столкновеніе съ начальникомъ тюрьмы предст івля.юсь большимъ дломъ, и Бронштейнъ заране настраивалъ себя на боевой ладъ. На короткомъ совщаніи было ршено выйти во дворикъ всмъ въ шапкахъ, потребовать отъ надзирателя дать треножный сигналъ для вызова начальника. Шапокъ мы, конечно, при его приход, не снимаемъ. Дальнйшее будетъ диктоваться обстоятельствами.

Надзиратель растерялся, дать тревожный сигналъ, однако, отказался. Мы вс столпились около него. Бронштейнъ, стоя впереди всхъ, вы нул ь часы и, держа ихъ передъ собой, торжественно заявилъ надзирателю: “Даю дв минуты на размышленіе”. Когда срокъ ультиматума истекъ, Бронштейнъ, отодвинулъ ііееопротннляшііагося надзирателя іп. сторону, величественнымъ жестомъ надавилъ кнопку. Затмъ мы вс, надвинувъ шапки на головы, вышли во дворикъ. Черезъ короткое время щелкнулъ замокъ желзной калитки, она съ нпмомъ распахнулась, и во дворикъ, окруженный огромной свитой вооруженныхъ надзирателей, влетлъ начальникъ.