Чтение онлайн

После чего я наконец-то нанёс ему несколько громких шлепков по заду. В ту ночь все в доме легли спать в подавленном настроении.

Раньше всегда был кто-то, к кому я мог обратиться в трудную минуту, хотя он и редко присутствовал рядом.

Растерянный, несчастный, ища утешения, я бы заперся в кабинете, взял бы стилос, открыл крышку запасной восковой таблички, потёр бы её дочиста и принялся бы писать письмо Мето. Зная, что он может не прочитать мои слова много дней…

Втайне опасаясь, что он никогда их не прочтёт, ведь он был солдатом и часто подвергался опасности, я всё же изложил бы свои мысли и чувства, чтобы поделиться ими с моим любимым сыном; и сделав это, я бы почувствовал огромное облегчение и лёгкость духа. Но теперь, по моему собственному решению, этот путь был для меня закрыт.

В те мрачные дни как же мне не хватало этого источника утешения!

Угнетенный неопределенностью положения дел в мире, обеспокоенный своими долгами, обеспокоенный болезнью Бетесды и разладом в моем доме, страдающий от потери сына, от которого я отрекся, — таким было состояние моего духа, когда я решил однажды покинуть безопасные пределы своего дома и отправиться странствовать.

Я сделал то же самое почти месяц назад, в тот день, когда оказался в квартире Кассандры, а позже стал свидетелем исчезновения Целия на Форуме. Но если в прошлый раз ноги сами привели меня прямо к двери Кассандры, вольно или невольно, то сегодня я обнаружил, что мне пришлось идти гораздо дольше, петляя по городу.

Прожив так долго в Риме, зная его так близко, я, вероятно, не мог в буквальном смысле слова потеряться в этом городе.

Тем не менее, я впал в определенное задумчивое состояние ума, забыв о своих ориентирах и направлении и осознавая только свое непосредственное окружение и ощущения, которые оно вызывало.

День выдался прекрасный для такой прогулки, типичный для позднего Мая: солнечный, но не слишком жаркий. Очарование Рима ощущалось во всем. В причудливом местном фонтане вода лилась из пасти горгоны в глубокий желоб, из которого женщины черпали полными до краев ведрами. (Вода, если не считать всего остального, в Риме всё ещё была в изобилии и была бесплатной.) Прямо за углом огромный бронзовый фаллос, торчащий из дверного проёма, возвещал о присутствии

Районный бордель. Солнце случайно упало на фаллос под таким углом, что он отбрасывал на улицу тень, настолько нелепо огромную, что я рассмеялся в голос. На пороге сидела необычайно пухлая проститутка, греясь на солнышке, словно кошка. Когда я проходил мимо, она прищурилась, и, кажется, я слышал её буквальное мурлыканье. Чуть дальше я вышел в длинный переулок, окружённый сплошными стенами по обеим сторонам; обе стены были заросли цветущим жасмином, и запах стоял такой пьянящий, что, дойдя до конца переулка, я развернулся и пошёл обратно, просто чтобы проверить, так ли сладок аромат в противоположном направлении.

Каждый раз, когда я поворачивал за угол, меня настигали воспоминания, сладкие и горькие. Я так долго жил в Риме, что иногда мне казалось, будто город — это карта моего собственного сознания, а его улицы и здания — воплощения моих самых сокровенных воспоминаний.

В этом строгом маленьком доме, теперь выкрашенном в желтый цвет, но ярко-голубым, когда я в последний раз переступал его порог, я когда-то утешал скорбящую вдову, которая позвала меня, чтобы раскрыть убийство ее мужа...

и оказалось, что убийцей была она сама…

На этой улице однажды за мной и моим рабом Бельбо гналась банда воров, намеревавшихся перерезать нам горло. Как же я скучал по этому верному телохранителю! Мы вдвоем спаслись, нырнув в фонтан и затаив дыхание…

Я поднялся на вершину холма и увидел вдали террасы и крылья огромного особняка Помпея на вершине холма Пинциан за городскими стенами; нависающая дымка жары и пыли придавала этому месту немного нереальный, парящий вид, словно дворец, увиденный вдали во сне. Когда Помпей спал ночью, так далеко от дома, таким ли видел он дом, который оставил позади? В последний раз, когда я видел Помпея – бежавшего на корабле из Италии – он пытался задушить меня голыми руками. От этого воспоминания у меня сжалось горло. Жив или мертв в этот самый момент так называемый Великий? Стоял ли он над телом убитого Цезаря, слушая, как его солдаты провозглашают его Владыкой Мира, – или же он был всего лишь очередным смертным, обратившимся в пепел, как и многие до него, чьи свирепые амбиции ничего не значили, когда челюсти Аида разверзлись, чтобы забрать их?

У скалистого подножия Капитолийского холма я прошёл мимо ворот частного семейного кладбища, где много лет назад тайно встречался с Клодией накануне суда над Марком Целием по обвинению в убийстве. Как же меня пленила эта таинственная, отчуждённая, коварная красота!

За всю мою жизнь Клодия была единственной женщиной, которая когда-либо соблазняла меня покинуть Бетесду. До сих пор…

Неважно, насколько извилист был маршрут, неважно, насколько отвлекающими, забавными, возбуждающими или ужасающими были воспоминания, пробуждаемые каждым поворотом, мои ноги знали, куда они меня ведут.

Когда я подошёл к порогу её дома, охраняемого собакой, которая не лаяла при моём приближении, был ли я удивлён? Немного. Та часть меня, которая желала её – всецело, без вопросов, без рассудка – перехитрила ту часть, которая знала, что такое невозможно, неприлично, абсурдно. Абсурд, больше, чем что-либо другое, мог бы меня остановить. Мужчина гораздо старше, жаждущий красивой молодой женщины, неизбежно представляет собой нелепую сцену. Я вспомнил каждого похотливого старого дурака, которого когда-либо видел на сцене, и съёжился от мысли, что устрою из себя комическое зрелище. Даже если предположить, что мои ухаживания будут приняты и взаимно желанны, возникали сложности – не в последнюю очередь тот факт, что объект моего желания мог быть таким же безумным, как все говорят, и в таком случае разве я не был таким же безумным, преследуя её?

Что же касается самого серьёзного осложнения – моей многолетней спутницы и жены, больной и одинокой в постели у себя дома, – то я даже думать об этом не мог. В конце концов, я почти не думал, обнаружив, что меня движет вперёд какой-то механизм тела, далёкий от сознательного мышления.

Если бы её не было в комнате или если бы там был Рупа, возможно, всё сложилось бы совсем иначе. Но она была там, и она была одна. Я отдёрнул занавеску без предупреждения, без предупреждения, рассчитывая на то, что она вздрогнет.

Вместо этого она медленно повернула лицо ко мне, села на тюфяк и поднялась на ноги. Медленно подойдя ко мне, она не отрывала от меня взгляда. Она приоткрыла губы и раскрыла объятия. Я позволил занавеске опуститься за мной. Кажется, я тихонько вскрикнул, словно…

ребенок, охваченный незнакомыми чувствами, когда ее губы встретились с моими и накрыли их.

OceanofPDF.com

Туман пророчеств

XII

На следующее утро после визитов к Антонии и Кифериде я снова встал рано. Бетесда пошевелилась и немного поговорила, но осталась в постели. Она почти совсем перестала есть, и это, даже больше, чем её апатия, начинало меня беспокоить. Её лицо осунулось, взгляд стал пустым. Могучая воля, которая столько лет правила моим домом, казалось, постепенно улетучивалась из неё, оставляя после себя лишь пустую оболочку.

День был уже тёплым, но меня пробрал холод. Впервые – прежде чем мне удавалось избегать этой мысли – я представил себе, каким будет мир без неё. Я жил до Бетесды, но так давно, что едва мог вспомнить подобное. Представить себе жизнь после Бетесды было почти невозможно. Я напомнил себе, что в таких вопросах у нас, смертных, редко есть выбор, несмотря на врачей, суп из редьки и молитвы богам.

Я немного поел. Я позвал Андрокла и Мопса, чтобы они помогли мне надеть тогу, а затем отправил их сделать то же самое для Давуса. Так начался мой день, как и два предыдущих, и я понял, со смешанным чувством удовольствия и вины, что эта рутина мне начинает нравиться. Она отвлекала меня от мыслей о Бетесде, долгах и разладе в доме. Как ни странно, хотя речь шла только о ней, она даже отвлекала меня от Кассандры или, по крайней мере, давала пищу для размышлений, помимо навязчивой тоски, которую она во мне пробудила, – и последовавшей за ней вины – и горя, которое я испытал, когда она умерла у меня на руках.