Туман пророчеств
Шрифт:
Биррия оставил нас в прихожей, а сам пошёл объявлять о нашем прибытии. Дом оказался ещё мрачнее и безличественнее, чем я ожидал. Однако одна деталь всё же привлекла моё внимание. Она меня сильно вздрогнула.
У римских вельмож был обычай выставлять бюсты своих прославленных предков в нишах в прихожих домов. В прихожей Фаусты была всего одна ниша и один бюст. Проходя по маленькой комнате и поворачиваясь на каблуках, я внезапно оказался лицом к лицу с изображением Луция Корнелия Суллы, диктатора.
Я встречался с ним однажды. Как и многие другие, я был очарован
— и немного испуган. Жажда наслаждений и жестокости исходила от него, словно жар солнца в середине лета; люди отворачивали лица в присутствии Суллы, боясь обжечься.
Его пример – победа в кровавой гражданской войне, достижение абсолютной власти и использование её для обезглавливания врагов, реформирование государства по своему образу и подобию, а затем отказ от него – преследовал Рим на протяжении двух поколений. В зависимости от политической точки зрения, его наследие либо нарушило Конституцию, либо не смогло её достаточно укрепить – и в любом случае породило череду катастроф, которые через десятилетия привели к настоящему моменту: Республика парализована, а Рим, затаив дыхание, ждёт появления второго Суллы. Он умер уже больше тридцати лет назад, но взгляд с мраморной статуи в прихожей Фаусты всё ещё леденил кровь.
Откуда-то из глубины дома до меня донесся мужской крик. Слова были неразборчивы, но тон был гневным и унизительным. Кто кричал? На кого кричали?
Чуть позже Биррия вернулся. Был ли он ещё более угрюм, чем когда уходил? С таким уродливым лицом трудно было сказать. «Хозяйка не может принять тебя сегодня», — сказал он.
«Нет? Возможно…»
«Я назвала ей твоё имя. Она знает, кто ты. У неё нет времени видеться с тобой».
«Возможно, вы могли бы вернуться и назвать другое имя».
Он нахмурился. «Что бы это могло быть?»
«Кассандра. Скажи ей, что я хочу поговорить о Кассандре».
«Это ничего не изменит. Лучше уходи». Он подошёл ко мне, расправив свои могучие плечи, чтобы преградить мне путь. Он не остановился, а налетел прямо на меня, заставив меня споткнуться и отступить назад. Позади меня Давус издал угрожающий хрип. Я оглянулся и увидел на его лице хмурое выражение, под стать гладиаторскому. Я чувствовал себя человеком, попавшим между двумя храпящими быками.
Из-за спины Биррии я услышал пронзительный женский голос: «Нет!
Биррия, прекрати! Никаких ссор перед изображением Папы! Я всё-таки решила увидеть Искателя. Я… я хочу его увидеть. — В её голосе звучали какие-то странные жалобные нотки, словно она просила разрешения.
Биррия остановилась и посмотрела на меня сверху вниз, затем поверх моей головы на Давуса. Я учуял запах чеснока в его дыхании – гладиаторы едят его для силы – и сморщил нос. Наконец он отступил назад, уступая дорогу.
«Как пожелаете, сударыня», — сказал он, пристально глядя на меня.
Мы с Давусом прошли мимо него к Фаусте. Вместо того чтобы ждать, она отвернулась, когда мы были ещё в нескольких шагах, и повела нас по тёмному коридору. «Сюда. Следуйте за мной».
Куда мы пойдём?.. Не в сад, думаю. Нет, точно не в сад. Поговорим… в комнате Байи. Да, этого будет достаточно.
Она держалась на несколько шагов впереди меня. Я не мог оторвать взгляд от копны рыжих волос, заколотых на макушке, и от покачивания её пышного зада под оранжевой столешницей. Я с удивлением заметил – до сих пор ей удавалось это скрывать – что одна рука у неё на перевязи, и что она слегка прихрамывает.
Попала ли она в аварию?
Комната, которую она называла комнатой Байи, представляла собой узкую нишу в конце зала. Свет проникал только из дверного проёма. Под потолком висели лампы, но ни одна из них не горела, поэтому в комнате было темно и сумрачно. Тем не менее, я понимал, откуда у комнаты такое название. Пол был выложен мозаикой из множества оттенков зелёного и синего, с золотыми вкраплениями, изображавшей различных существ.
Глубокая картина – осьминоги, киты, дельфины, рыбы – обрамленная изображениями ракушек. Стены комнаты были расписаны видами вилл, возвышающихся над морскими скалами Байи. Я подошёл ближе, теряясь в картине, пока голос Фаусты не позвал меня обратно.
«Почему бы вам двоим не сесть вон там, на стулья в дальнем конце комнаты?» — сказала она. «Я сяду здесь, рядом с дверью».
«Должно быть, эта комната очень красивая, когда она хорошо освещена», — сказал я, садясь и жестом предлагая Давусу сделать то же самое.
«О, да. Мой брат Фауст раньше владел этим домом. Он фактически не жил здесь; он использовал его только как своего рода гостевой дом, место, которое сдавал гостям и друзьям. Фауст был тогда ужасно богат. Он тратил огромные деньги на светильники, каменную кладку и тому подобное. Он обожал эту маленькую комнату больше, чем любую другую. Мозаики и настенные росписи предназначены для того, чтобы смотреть на них ночью при свете лампы. Это поистине волшебное место, когда видишь его таким образом. Днём здесь довольно тускло, не правда ли? И его можно было бы немного отреставрировать. Я думаю, художники не совсем понимали, что делают. Местами ужасно много шелушения и отслоений.
Конечно, я не могу позволить себе переделать всё как следует, да и Фауст сейчас тоже. Но как только война закончится, его судьба изменится к лучшему. Богатые сторонники Цезаря потеряют головы вместе со своими поместьями, а такие, как Фауст, получат то, что им причитается. Именно так мой отец вознаградил своих сторонников, отдав им лучшую часть добычи, захваченной у врагов.
Помпей сделает то же самое, если у него есть хоть капля здравого смысла. Как ты думаешь, Гордиан? Разве Помпей хоть наполовину такой же человек, каким был мой отец?
«Вдвое больше человека, но наполовину больше монстра», – хотел я сказать, но прикусил язык. Мне показалось, что она меня дразнит, но выражение её лица было трудно разглядеть. Она сидела спиной к двери, так что свет падал сзади, и её лицо было в тени.
«Так ты думаешь, что победит Помпей?» — спросил я. «В свете недавних событий я мог бы подумать…»
«Ты имеешь в виду это дело с моим мужем и Целием?» Я не видел её лица, но слышал отвращение в её голосе. «Как только до Рима дошёл слух, что Милон ускользнул из
Массилия, сам Исаврик пришёл сюда допросить меня. Он полагал, что, поскольку я всё ещё замужем за Милоном, я смогу рассказать ему, чем занимается мой муж, хотя мы с Милоном не виделись годами и не переписывались месяцами. «Ты думаешь, я могу читать мысли Милона на расстоянии нескольких сотен миль?» — спросил я его. «Ты думаешь, я могу предсказать, что этот глупец выкинет дальше?» Я выгнал Исаврика из дома, и он до сих пор не вернулся.
Я кивнул. Учитывая состояние дома Фаусты, консул, вероятно, решил, что она не представляет угрозы и не стоит за ней присматривать. Я беспокойно заёрзал на стуле, раздражённый тем, что не могу ясно разглядеть её лицо.