Чтение онлайн

«Или, если уж на то пошло, толстый старый банкир!» — добавил один из его товарищей, щелкая кнутом в воздухе под хор хриплого смеха.

Как и говорила Антония, это был весьма респектабельный дом, спрятанный в узком, тихом переулке. Я заметил фиговое дерево, через которое её рабыня, должно быть, забиралась на крышу соседнего дома, чтобы заглянуть в сад Кифериды и подглядывать за актрисой и Кассандрой.

Давус постучал. Мы подождали. Я попросил его постучать ещё раз. Солнце уже высоко. Похоже, Цитерис и её домочадцы поздно ложились спать. Я не удивился.

Наконец дверь открыла молодая женщина с опухшими глазами. Она была поразительно красива и поразительно неопрятна: её каштановые волосы висели распущенными и спутанными, а спальная туника была спущена с одного плеча. Её непринуждённость многое говорила о доме.

Женщины, подобные Киферис, были редкостью: рабыня из чужой страны, сумевшая благодаря хитрости и красоте стать независимой и успешной вольноотпущенницей. Оказавшись в Риме без кровных родственников, она, естественно, окружила себя рабами, которые были ей почти столько же друзьями, сколько и служанками, товарищами, которым она могла доверять и которым могла довериться, и которым она давала гораздо большую свободу действий, чем когда-либо позволяла надменная госпожа Антония (или Фульвия, или Теренция). Такие рабыни в какой-то степени разделяли печально известные развратные наклонности своей госпожи; они допоздна засиживались с ней, так же долго спали и, не задумываясь, открывали дверь в дезабилье.

Женщина, открывшая дверь, оглядела Давуса с ног до головы, словно он разглядывал финики в доме Антонии. Хотя её карие глаза в конце концов остановились на мне, признавая, что старший из гостей, скорее всего, был главным, она, казалось, не видела меня, и уж точно не с таким пристальным вниманием, которое она уделяла Давусу, словно я был не человеком, а его тенью. Так с возрастом мы становимся всё более и более невидимыми, пока люди не перестают видеть нас, даже глядя прямо в глаза.

И всё же… Кассандра увидела меня. Для неё я не был невидимкой; для неё я всё ещё был ярким присутствием, человеком из плоти и крови, энергичным, сильным, существующим в настоящем моменте, полным жизни и чувств. Неудивительно, что я был так уязвим перед ней; неудивительно, что я так всецело подпал под её чары…

Мои блуждающие мысли вернул к настоящему моменту смех молодой женщины, резкий, но не жестокий. «Похоже, тебе не помешает выпить!» — сказала она, свидетельствуя, что она всё-таки меня увидела — седого, угрюмого мужчину в тоге.

«Предоставлю твоей хозяйке решать, предложить мне его или нет», — рявкнул я.

«Моя госпожа?» Она подняла бровь. Внезапно я понял, что разговариваю с самой Цитерисой. Она увидела на моём лице момент осознания и снова рассмеялась. Затем её лицо стало серьёзнее. «Ты Гордиан, да? Я видела тебя на похоронах. И этого тоже видела…»

«Это Давус, мой зять».

«Значит, замужем?» – произнесла она это слово, словно бросая вызов, а не выражая разочарование. – «Вам обоим лучше войти. Мои соседи безмерно очарованы каждым, кто входит в эту дверь; они, наверное, уже увидели вас и убежали распространять обо мне новые сплетни. Должно быть, их собственная жизнь ужасно скучна, не правда ли, раз они так очарованы простой девушкой из Александрии?»

Она впустила нас внутрь, захлопнула за собой дверь, затем провела через небольшой атриум и по короткому коридору. Комнаты, мимо которых мы проходили, были небольшими, но изысканно обставленными.

В маленьком саду в центре дома доминировал

статуя Венеры на постаменте, лишь немного меньше натуральной величины.

В каждом из четырёх углов сада стояли статуи сатиров, пребывавших в состоянии неистового возбуждения, частично скрытые кустарником, словно подстерегая и преследуя богиню любви. Так ли Цитерис воспринимала себя и своих женихов?

«Ты спрашиваешь, почему я сама открыла дверь», — беззаботно сказала она. «Вы, римляне, всегда так строги в подобных вещах, так настойчивы в соблюдении приличий! Но, право же, если бы вы знали, через что я заставила бедных рабов пройти за последние две ночи! Было бы справедливо позволить им поспать подольше этим утром. Или всё ещё утро?» Она остановилась возле Венеры и прищурилась на солнце.

Я оглядел сад и увидел последствия пьяной вечеринки. Стулья и маленькие треножники были разбросаны повсюду, некоторые лежали на боку. Винные кубки были брошены тут и там; мухи жужжали над багровой жижей. Разнообразные музыкальные инструменты – тамбурины, трещотки, флейты и лиры – были беспорядочно свалены у стены. На земле, под одним из притаившихся сатиров, полускрытый среди кустарника, лежал молодой красивый раб и тихо посапывал.

«Это его работа – открывать дверь», – сказала Цитерис, подходя к нему. Я думал, она сейчас его пнет, но вместо этого она посмотрела на него с обожающей улыбкой. «Какой милый маленький фавн. Даже храп у него сладкий, правда?» И она всё же пнула его, но осторожно, подталкивая ногой, пока он наконец не пошевелился и неуверенно не поднялся на ноги, стряхивая листья с кудрявых чёрных волос. Он увидел, что у его хозяйки гости, и, не дожидаясь, пока его предупредят, собрал три стула, поставил их в тень и исчез в доме, моргая и протирая глаза.

«Принеси лучшего фалернского, Хрисипп!» — крикнула ему вслед Цитерис. «А не то дешёвое пойло, которым я угощала эту шумную компанию актёров и мимов, что были здесь вчера вечером».

Она улыбнулась и жестом пригласила нас сесть, а затем наконец внимательно посмотрела на меня. Мне стало немного не по себе под её пристальным взглядом.

«Да, — сказала она, — теперь я понимаю, что Кассандра в тебе нашла. „Всё дело в его глазах, Цитерис, — сказала она мне однажды. — У него совершенно необыкновенные глаза — как у мудрого старого короля из легенды“».

Напрягся ли я? Покраснел ли я? Цитериса перевела взгляд с меня на Давуса и обратно и поджала губы. «Ах, боже мой, это было нескромно с моей стороны?» — сказала она. «Ты должен немедленно сказать мне, могу ли я говорить с тобой откровенно или нет. Я не из тех, кто молчит, пока меня об этом не попросят. Возможно, тебе стоит на время убрать своего хмурого зятя подальше от слышимости — хотя это было бы жаль».

«Нет, Давус может остаться. Нет смысла что-либо скрывать о Кассандре… теперь, когда она мертва. Поэтому я и пришёл к тебе. Ты, должно быть, хорошо её знал, раз она рассказала тебе о себе… и обо мне».

Она искоса посмотрела на меня. «Как ты и сказал, теперь, когда она мертва, нет смысла что-либо скрывать, не так ли? С кем ещё ты о ней говорил?»

«Я навещала женщин, пришедших на ее похороны: Теренцию, Фульвию, Антонию…»

«Ха! Вряд ли ты узнаешь что-то важное о Кассандре от этих кур, разве что одна из них её убила». Её губы нахмурились, но тут же оживились, когда Хрисипп вернулся с кувшином и тремя кубками. Вина мне не хотелось, но только глупец откажется от хорошего фалернского, особенно в такие тяжёлые времена. Тёмный привкус окутал мой язык и окутал голову тёплым, успокаивающим туманом.

«Теренция и Фульвия считают Кассандру настоящей провидицей. Они обе были в полном восторге от неё», — сказала я.

«Но не Антония?»

«У Антонии совершенно другое мнение. Она считает, что Кассандра была самозванкой».

«А заклинания пророчества Кассандры?»

«Это всего лишь часть спектакля».

Киферида улыбнулась: «Антония не дура, что бы ни говорил её дорогой муж».

«Антония была права насчет Кассандры?»

Ситерис обдумала ответ, прежде чем заговорить. «До определённого предела».