Чтение онлайн

Долгие часы я проводил рядом с ней в саду, держа её за руку, пока мы предавались воспоминаниям. Именно в Александрии я нашёл её. Я был молодым человеком, свободно двигавшимся по жизни.

Она была рабыней, почти ребёнком. С первого взгляда я был безнадежно влюблён, как может быть влюблён только юноша. Я решил купить её и сделать своей, и я это сделал.

Вернувшись в Рим, я взял с собой Бетесду. Только когда она забеременела Дианой, я сделал её свободной женщиной и женился на ней, чтобы мой ребёнок родился свободным. Почему я ждал так долго? Отчасти потому, что боялся, что столь резкое изменение статуса Бетесды также нарушит наши отношения; она и так обладала достаточной властью надо мной, будучи моей рабыней! Но наш брак и рождение дочери лишь укрепили нашу связь, а свобода во всех отношениях укрепила характер Бетесды. Там, где раньше она казалась своенравной, она стала волевой; там, где раньше она казалась капризной, я стал видеть в ней яростно и решительно. Произошли ли эти перемены в Бетесде или только в моём восприятии её? Я не мог сказать, и Бетесда была последней, кто спрашивал.

Парадоксы и ирония ее не прельщали.

Когда мы предавались воспоминаниям, мы не говорили о тонких состояниях ума или о том, как всё изменилось, оставаясь прежним.

Разговоры помогали нам напоминать друг другу об огромном общем списке людей, мест и вещей. Само воспоминание об этих людях доставляло нам общее удовольствие.

«Помнишь сигнальный огонь на вершине Фаросского маяка?»

она спрашивала: «И как мы сидели на палубе корабля в ту ночь, когда отплыли из Александрии, и смотрели, как он тает на глазах?»

«Конечно, я помню. Ночь была тёплая. Но ты всё равно дрожала, и я прижала тебя к себе».

«Я дрожал от страха покинуть Александрию. Мне казалось, Рим поглотит меня».

Я рассмеялся. «Помнишь, какая ужасная была еда на том корабле? Хлеб, похожий на кирпичи, солёный сушёный инжир…»

«Ничто не сравнится с нашим последним ужином в Александрии. Ты помнишь?

—”

«…маленький магазинчик на углу, где продавались кунжутные лепёшки, пропитанные мёдом и вином? От воспоминаний об этом у меня до сих пор текут слюнки».

«А эта забавная маленькая женщина, которая управляла магазином? Все эти кошки! Все кошки Александрии приходили к ней в магазин!»

«Потому что она их поощряла», — сказал я. «Она поставила миски с молоком. За день до нашего отплытия она показала нам котят, и ты настоял на том, чтобы пронести одного из них с собой на борт корабля, хотя я категорически запретил это».

«Мне нужно было взять с собой что-то из Александрии. Римляне должны были поблагодарить меня за то, что я принёс им новое божество!

Представьте себе моё удивление, когда мы прибыли, и я не увидел ни одной статуи настоящего бога во всём городе, ни Гора с головой сокола, ни Анубиса с головой собаки — только изображения обычных мужчин и женщин. Тогда я понял, что вы привели меня в очень странное место…

В какой-то момент мы оба осознали, что этот самый разговор уже был у нас, и не один раз, а много раз за эти годы; это было похоже на ритуал, который, начав, нужно было довести до конца; и, как и большинство ритуалов, само его соблюдение приносило нам странное утешение. Одно воспоминание тянуло за собой другое, а потом ещё одно, словно звенья цепи, обвивавшей нас обоих.

соединяя нас в самом центре времени и пространства, охватывающих наши две жизни.

А потом… тень её болезни пробегала по Бетесде. Уголки её губ сжимались. Лоб хмурился. Её рука то сжималась в моей, то разжималась, и она говорила, что внезапно почувствовала усталость, головокружение и ей нужно прилечь. Я делал глубокий вдох, и мне казалось, что сам воздух пропитан тревогой и ропотом.

Я начал чувствовать себя пленником в собственном доме. Мелкие раздражения перерастали в невыносимые муки.

Андрокл и Мопс доводили меня до белого каления своими постоянными препирательствами. Однажды я так накричал на них, что маленький Андрокл расплакался, после чего Мопс начал его дразнить, что привело меня в такую ярость, что я едва удержался, чтобы не ударить его. После этого мне стало так плохо, что пришлось лечь, и я подумал, не стал ли я жертвой жалобы Бетесды.

Иероним, чьё язвительное остроумие всегда меня забавляло, стал казаться мне претенциозным шутом, вечно болтающим о римской политике, в которой он почти ничего не смыслил. Однажды вечером, выйдя из себя из-за какого-то особенно саркастического его замечания, я заметил, какие чудовищные количества он способен поглощать за каждый приём пищи, за мой счёт.

Он побледнел, поставил миску и сказал, что с этого момента будет есть один, после того, как поест вся семья, питаясь нашими объедками. Он вышел из комнаты, и никакие мои слова не могли заставить его вернуться. Это был тот самый человек, который принял меня в свой дом в Массилии, поделившись со мной всем, что у него было.

Дав, спасший мне жизнь в Массилии, однажды навлек на себя мой гнев, опрокинув треножник. Пытаясь поднять его, он споткнулся, наступил на него и повредил ещё сильнее. Когда он закончил, все три бронзовые головы грифона были помяты, а древко погнуто. Это был – или, вернее, был – один из самых ценных предметов, оставшихся в доме, который я рассчитывал продать в случае крайней нужды. Я сказал ему, что из-за его неуклюжести дом лишился месячного запаса еды.

Даже с Дианой я становился вспыльчивым. Я спорил с ней о болезни её матери и о том, что с ней делать. Наши разногласия касались мелочей: пить ли Бетесде горячие или холодные напитки, не давать ли ей спать днём (чтобы она лучше спала ночью, утверждал я), стоит ли прислушаться к совету врача, который сказал нам, что кровь воробья будет ей полезна, – но слова, которые мы обменивались, были резкими и горькими. Я обвинил Диану в том, что она унаследовала худшие черты своей матери: упрямство и недальновидность. В один из жестоких моментов она обвинила меня в том, что я заботюсь о её матери меньше, чем она сама. Я был задет за живое и несколько дней почти не разговаривал с ней.

Я искал утешения в своём сыне Эко. Как и Мето, он был моим усыновлённым ребёнком. В отличие от Мето, мы никогда не ссорились, но с годами отдалились друг от друга. Это было вполне естественно: у Эко было своё хозяйство. У него также был свой заработок, он пошёл по моим стопам, и хотя мы иногда консультировались по профессиональным вопросам на протяжении многих лет, Эко становился всё более независимым и держал свой бизнес и финансовые дела при себе. Он также всё больше держал свою семью в тайне. Эко женился на Менении, представителе старинного, но вымершего рода, отчаянно нуждавшегося в свежей крови. Его жена и Бетесда никогда не ладили.

День, когда я пригласил Эко и его выводок к себе домой, обернулся катастрофой. Менения сказала что-то обидное для Бетесды…

какая-то чушь о том, что женщины ее семьи «смотрят свысока»

Вместо того, чтобы смириться с болезнью, Бетесда тут же слегла в постель. Златовласые одиннадцатилетние близнецы Эко, унаследовавшие черты характера матери, бесстыдно воспользовались услугами Мопса и Андрокла, приказав им принести то и сё. Когда Андрокл пробормотал что-то вроде «они когда-нибудь потеряют головы» – несомненно, это была провокационная риторика, которую он подхватил на Форуме, – Эко был потрясён и настоял, чтобы я наказал мальчика, как раба, которым он и был; а когда я отказался, он забрал его семью домой. Подстрекаемый братом, Андрокл торжествовал по поводу своего побега,