Чтение онлайн

А ещё лучше – прыгни в море. Наверное, это единственный способ выбраться из этого богом забытого места». Он поднял пустой кубок. Из тени появился раб и наполнил его. «Единственное, чего у них, похоже, было в достаточном количестве – хорошее итальянское вино. И рабы, чтобы его разливать. Какой же это жалкий городишко!» Он не пытался понизить голос. Я огляделся.

Гости всё ещё прибывали. Атмосфера в зале была мрачной, разговоры — тихими. Многие повернулись в нашу сторону в ответ на вспышку гнева Домиция.

«Если ты не будешь осторожен, — тихо сказал я, — твой собственный язык причинит тебе больше неудобств, чем я когда-либо мог».

Он горько рассмеялся. «Я римлянин, Гордиан. У меня нет ни манер, ни страха. Вот как нам удалось завоевать мир. Как некоторым из нас удалось его завоевать, во всяком случае. Ах да, вот ещё один славный неудачник — Милон!

Сюда!»

Из тенистой толпы появился Милон, такой же угрюмый и затуманенный, как Домиций. Он опустился на кушетку рядом с Домицием и щёлкнул пальцами. Когда раб принёс ещё вина, я отказался; казалось, эта ночь была для меня целой ночью.

Сад представлял собой квадрат, окружённый колоннадой. В центре находился сухой фонтан с традиционной статуей Артемиды. Диваны были составлены в форме буквы U, попеременно обращенными внутрь или наружу от центра, так что рядами они образовывали своего рода греческий узор, похожий на тот, что часто можно увидеть вдоль подола хитона. Таким образом, гости были обращены во все четыре стороны, и не было никакого четкого центра или фокуса; также такая планировка позволяла подслушивать разговоры людей, которые находились поблизости, но смотрели в другую сторону. Наше непосредственное окружение, казалось, было зарезервировано для римлян. Я слышал тихое бормотание латыни вокруг. Оглядываясь на меня через плечо с соседней кушетки, я увидел Гая Верреса, который имел наглость подмигнуть мне.

Среди гостей были представители обоих полов, хотя мужчин было значительно больше, чем женщин.

Я заметил, что женщины, следуя массилианскому обычаю и в отличие от римлян, не пили вина.

Аполлонид и его свита прибыли последними. Все стояли (некоторые, как Домиций и Милон, не спеша), выражая почтение Первому Тимуху. Мрачных людей, окружавших Аполлонида, я принял за его ближайших советников.

В компании была и молодая пара. Я много слышал о них. И вот наконец я увидел их вместе: единственную дочь Аполлонида, Кидимаху, и её мужа Зенона.

Девушка была одета в пышное платье из тонкой ткани, расшитой золотыми и серебряными нитями. Цветные вуали, скрывавшие её лицо, были сделаны из какой-то тонкой паутинки. На другой женщине такие дорогие и изысканные наряды могли бы навести на мысль о богатстве и привилегиях, но на Кидимахе они казались своего рода костюмом, призванным отвлекать любопытных от уродливой, сгорбленной фигуры. Даже её руки были скрыты.

Не имея ни единой узнаваемой человеческой черты, за которую можно было бы зацепиться взгляду, можно было бы подумать, что к нам под этими холмами вуалей проникло какое-то странное животное.

Она медленно шла неровной походкой. Остальные члены отряда сбавляли шаг, чтобы не слишком оторваться от неё. Было что-то глубоко тревожное в виде этой небольшой свиты во главе с самым могущественным человеком Массилии, огромным Аполлонидом с огромной челюстью, сдерживаемым искажённым телом Кидимахи. Момент казался в высшей степени странным; я понял, что никогда прежде не видел столь уродливого смертного…

В таком контексте, изысканно одетые и обедающие в почётном месте среди богатых и сильных мира сего. Только и можно увидеть таких жалких созданий в лохмотьях, спящих в канавах и просящих милостыню в самых бедных районах города. Никто не знает, откуда они взялись; никто не может представить, как они вообще ещё существуют.

Почтенные римские семьи никогда бы не позволили такому чудовищу жить, а если бы и позволили, то спрятали бы его подальше и никогда не показывались бы с ним на людях. Но чтобы стать Тимухом, требовалось потомство, а Кидимаха была единственным ребёнком Аполлонида; он не мог ей отказать. Возможно, как сказал Милон, Аполлонид любил её, как любой мужчина может любить свою единственную дочь. Я подумал о своей дочери в Риме – Диане, такой светлой и прекрасной, – и пожалел Аполлонида.

А что же с молодым человеком, который шёл рядом с Кидимахой, заботливо держа её за руку, хотя его поддержка нисколько не помогала ей выпрямить кривую походку? Я слышал, что Зенон был красив, и он действительно был красив. У него была та мрачная, задумчивая внешность, которая ассоциируется с буйными молодыми поэтами. Его тёмные волосы были растрепаны, а взгляд затравлен. Он снял боевые доспехи, но всё ещё носил светло-голубой офицерский плащ. Что-то в его покорной позе всплыло в моей памяти, и я вдруг понял, что это, должно быть, тот самый офицер, которого я видел сегодня днём на единственном возвращающемся корабле, стоявший один на носу и отвернувшийся от зрителей на городских стенах.

Я заметил в нём ещё кое-что. Это было не сразу заметно, потому что неровная походка Кидимахи была гораздо более выраженной, но Зенон тоже слегка прихрамывал, передвигаясь преимущественно на левую ногу.

XVII

Вечер не начался без речей, даже без приветствия от Аполлонида. Если бы день сложился иначе – одержи Массилия блестящую победу – все были бы рады слушать речи и тосты, которые без конца повторяли бы то, что всем и так было известно; хвастовство и злорадство были бы не просто допустимы, а обязательны. Вместо этого то, что планировалось как празднование, больше напоминало похороны, но даже на похоронах гости, возможно, были бы более жизнерадостны.

Я гадал, как Аполлонид собирается устроить пир, когда городу грозил голод. Изобретательность его поваров была похвальной. Я никогда не видел столь изысканно приготовленной и поданной еды, подаваемой столь крошечными порциями или на столь большом расстоянии друг от друга. В любой другой ситуации было бы смешно получить блюдо, состоящее из одной-единственной оливки (даже небольшой), украшенной веточкой фенхеля. Всё это было подано на крошечной серебряной тарелочке, возможно, с целью обмануть зрение, создавая двоящееся изображение. Милон хмыкнул и съязвил: «Ну и что ты думаешь о новой массилианской кухне, Гордиан? Не думаю, что она приживётся в Риме». Никто не засмеялся.

Обеденный диван, который я делил с Давом, был расположен так, что, глядя мимо Домиция и Милона, я мог видеть близлежащий U-образный ряд кушеток, где расположились Аполлонид и его спутники. Из-за тусклого освещения я едва мог разглядеть их лица, не говоря уже о том, чтобы прочитать их выражения, но даже их смутные силуэты были воплощением уныния. Когда вокруг меня наступала тишина, я мог подслушать их разговор.

По мере того, как подавали всё больше вина, я всё чаще слышал один сильный, звонкий голос, звучавший среди остальных. Это был голос Зенона.

Тем временем Домиций и Милон продолжали ожесточённый, бессвязный разговор. Оказалось, что римлянином, командовавшим так называемым флотом подкрепления, был некий Луций Насидий. Я его не знал, но они были знакомы и имели твёрдое мнение. Ни Домиций, ни Милон не удивились тому, что этот парень сначала не участвовал в битве, а затем, увидев, что день складывается для массилийцев неудачно, махнул рукой; любой из них мог бы посоветовать Помпею никогда не отправлять такого уклониста, как Насидий, на столь ответственное задание; эта катастрофа была лишь очередным в бесконечной череде неудачных решений Помпея; если бы только один из них командовал этим флотом… и так далее.