Чтение онлайн

Но наверху вместо того, чтобы зайти в свою комнату, я пошла к двери в комнату Петра.

За тринадцать дней я ни разу не заглянула в его комнату. Мне и любопытно даже не было, что у него там находится. Папа отлично меня выдрессировал, запрещая заходить в его кабинет или его с мамой спальню. Поэтому и к всегда закрытой двери в комнату Петра я никогда не проявляла интерес. Закрыто и закрыто – значит, нельзя.

Но сейчас мне просто жизненно необходимо было узнать о Петре чуть больше, чем он о себе рассказывал. Хоть одним глазком, но мне нужно было заглянуть в хоть одну из страниц его прошлого.

Вот только зачем?

Чтобы ещё больше себя возненавидеть?

Отличный план, Васька. Такой же умный, как твои вчерашние слова про семью, детей и дом.

Но я уже открыла дверь. Уже вошла в комнату и застыла на пороге.

Внутри его комнаты было так же аскетично, как в моей, до того, как я разбавила её яркими подушками и прочей декоративной мелочовкой.

Аккуратно заправленная постель с серым покрывалом, тумбочка, компьютерный стол с ноутбуком на нём, черное кресло на колёсиках и белый комод напротив кровати, на котором было несколько фоторамок и на всех них была изображена маленькая девочка.

С каждым шагом к комоду, слёзы всё сильнее и сильнее текли по моим слезам, потому что на фотографиях я отчетливо узнавала Петра. Да, он был моложе, без бороды, а ещё по-настоящему счастливым, потому что его шею крепко-крепко обеими ручками обнимала девочка лет пяти. В платье оливкового цвета, с желтым бантиком в темно-рыжих волосах, словно смеясь, девочка казалась копией Петра.

Они так похожи…

В глазах обоих горит свет и тепло, они светятся от счастья, потому что в данный момент едва ли найдётся хоть кто-то счастливее их.

Моя рука потянулась к фотографии, чтобы коснуться её, но я одёрнула себя. Накрыв рот ладонью, попятилась назад, покинула комнату Петра, закрыла дверь, как было, а затем я спряталась в своей комнате, где, не находя себе места, металась по комнате, скидывая свои вещи в чемоданы.

Когда дело до дошло до мисок Беляша, мне пришлось спуститься на кухню, чтобы помыть их, высушить и только потом убрать в чемодан.

Под замах после мисок я помыла и стакан, оставленный мной на столе. Молоко из него пришлось вылить Найде, которая хоть и любила его, но в этот раз к нему даже не притронулась. Казалось, даже от неё я ощущала волны негодования и возмущения вчерашним.

Прибрав всё на кухне, я открыла холодильник, чтобы убрать в него банку с молоком, и застыла, увидев, что вчерашние котлеты, которые Пётр просил разморозить ему для ужина, он так и не приготовил. Они так и лежали в тарелке – растаявшие.

Очередной укол совести. Из-за меня он вчера даже не поужинал, а сегодня, судя по кухне и его кружке на сушилке, ограничился только кофе.

Нужно позвонить папе. Пусть отправит за мной машину. Если мне суждено жить в своей комнате и до конца жизни выполнять все папины приказы, то я это заслужила.

Бухгалтер в фирме отца, который будет показывать пальцем, что делать и куда идти – это мой максимум. Папа оказался прав: для того, чтобы быть самостоятельной и решать что-либо самой у меня ещё недостаточно мозгов.

Чтобы не уезжать совсем уж неблагодарной свиньёй, я покормила и напоила всю живность, которая была во дворе Петра. Дополола огород и полила цветы у крыльца, чтоб их листья не вяли на солнце.

Складывалось впечатление, что сегодня абсолютно всё впало в уныние. Даже Найда и Беляш не были столь игривыми и активными, как бывало обычно. Они словно заняли наблюдательные позиции и чего-то ждали.

Поднявшись вновь в свою комнату, я села за письменный стол, взяла карандаш и лист бумаги, и принялась сочинять записку, в которой собиралась не только извиниться перед Петром за вчерашние слова, но и поблагодарить его за всё, что он для меня сделал за эти тринадцать дней.

Но мысли не собирались в кучу. Не принимали нужную форму. Детский лепет какой-то: «простите, пожалуйста, была неправа» и «спасибо, что кормили».

Я никчемна.

Может, стоит уехать по-английски? Пётр, наверняка, сам поймёт причину.

Или нет?

Не знаю!

Резко выйдя из-за стола, я подошла к своей постели и упала на неё лицом в подушки. Рукой нащупала телефон, понимая, что уже пора звонить папе, если я хочу уехать отсюда до возвращения Петра.

Палец завис над строкой с именем «папа».

Чего я жду?

Всего-то и нужно, что сказать папе, что я всё осознала, приняла, поняла и готова покаяться. А затем молча проглотить его ухмылки, самодовольство… и ещё лет двадцать продолжить глотать житейские советы.

Заблокировав экран телефона, забросила его под подушку.

Одна только мысль о том, как папа будет доволен тем, что он в очередной раз добился своего, наступив мне на горло, заставляла злиться и ненавидеть себя.

Не уеду.

По крайней мере, не так.

Дождусь Петра, извинюсь и тогда уеду.

Уеду, потому что он сам меня выгонит. Заслуженно, кстати.

Но с папы, разве что, можно спросить, почему он раньше ничего не рассказывал мне о Петре и его семье. Хотя, Пётр – это лишь один из многих его знакомых. Я о папиных близких друзьях-то особо ничего не знаю, кроме имён и лиц, потому что, когда они приходят, начинаются мужские разговоры и темы, к которым мои уши и даже мамины не допускались никогда.

Весь день я не находила себе места. Всё время держала рядом с собой телефон на тот случай, если Пётр вдруг позвонит мне, чтобы привычно сказать, что нужно достать из холодильника или морозилки к ужину.

Но за окном уже темнелся закат. Вся живность мной была покормлена, огород полит, а Петра всё не было видно на горизонте.

Чтобы он хотя бы сегодня вечером не оставался голодным, я сделала ему бутерброды по его же рецепту – на испеченный им хлеб нарезала копченное им мясо, а сверху дольки малосольных огурцов. Оставив блюдце с бутербродами на столе на кухне, я выключила основной свет и оставила только подсветку гарнитура, как делал сам Пётр. Зажгла свет на крыльце, вышла за калитку и посмотрела по сторонам, чтобы проверить не едет ли кто и не идёт ли к дому.

Никого. Только птички-истерички голосили где-то в районе реки и леса.

Ещё немного постояв у окна в гостиной, я посмотрела на часы, на которых была уже почти полночь и, всё же, решила, что мне пора подняться в свою комнату, дождаться Петра и утра.

Но на верхних ступеньках я услышала, как у дома остановилась машина и хлопнула её дверь.

Немного спустившись, я притаилась в тени лестницы.

Приехал. Дышать сразу стало как-то легче.

Слегка пошатываясь, Пётр вошёл во двор и медленно закрыл за собой калитку, пока Найда, виляя коротким хвостом, обнюхивала его.