Чтение онлайн

— Здорово! В женской команде будут два вакантных места. Ведь еще одна спортсменка из основного состава переходит работать в другой город и за Москву уже не будет выступать. Представляешь, сразу два места, и мы можем их занять!

— Да куда нам, мы же еще мало что умеем, — растерянно ответила я.

— Какая разница! Брать-то ведь больше некого.

Недоверчиво покачав головой, я промолчала, но долго еще не могла забыть этот разговор. Поразила меня не заманчивая перспектива войти в основную команду, а холодная, трезвая расчетливость подруги, умение тут же увидеть свою выгоду и так откровенно, даже не стыдясь, о ней говорить. Может, по наивности, а скорее всего в силу каких-то уже сложившихся к тому времени представлений я считала, что в команду можно попасть лишь тогда, когда будешь показывать высокие результаты, которые-то и позволят составить конкуренцию "старикам". Здесь же выходило, что все решает простое стечение обстоятельств. Больше всего огорчила мысль о том, что, случись у любой из нас какая-то травма, — моя подруга тут же прикинет: вот еще одно место в команде освободилось, еще одна конкурентка "сошла с круга". Разумом я понимала, что подобные выводы для себя могли бы сделать многие, но, казалось, что, поймав себя на подобных расчетливых мыслях, каждый должен со стыдом их отогнать. Ведь планировать свою, даже в лучшем смысле этого слова, карьеру представлялось возможным лишь на основании собственного труда, но не на внешнем, порой удачном стечении обстоятельств.

С тех пор как наша группа стала тренироваться вместе с командой Москвы, времени свободного стало совсем мало. Иногда казалось, что за пределами аэродрома жизни не существует. Кино, театры, развлечения — все это было где-то далеко, откладывалось до тех пор, когда не будет прыжков. И происходило так не потому, что нам не хватало сил или совсем нельзя было что-то выкроить на досуг. Нет. Просто мы сами хотели следовать поговорке: "делу — время, потехе — час".

Один за другим летели дни, наполненные тренировками, и за каждой из них пристально следило всевидящее око Киселева. Стоило кому-то из нас пропустить на земле занятия на тренажерах или хотя бы отнестись к ним с прохладцей, как тут же Сергей Александрович замечал это и не упускал случая: привести, отлынивающего "в чувство".

— Не подготовишься на земле — в воздухе ничего не сделаешь. Не обольщайся тем, что вчера что-то хорошо выполнил — всегда можно сделать еще лучше, — эти простые, но важные истины он не уставал вкладывать нам в голову.

Вообще с Сергеем Александровичем Киселевым связана почти вся моя парашютная биография. Он, собственно, стал для меня первым настоящим тренером, и своими достижениями как в парашютном, так и в самолетном спорте я во многом обязана ему. Ведь именно Киселев научил нас относиться к участию в любых соревнованиях как к работе.

— Вы приехали на соревнования не чемпионами становиться, не места занимать, а работать, — внушал он нам. — И не бегайте вы каждые пять минут изучать таблицу результатов. Мне не надо, чтобы вы прыгнули лучше, чем на тренировке. Не стремитесь к этому, можно сорваться. Ваше дело — отработать не хуже. А судьи уж оценят, и призовые места, если заслужите, от вас не уйдут.

Этот подход к состязаниям, привитый Киселевым, сослужил мне впоследствии хорошую службу в спорте, да и в работе. Не мало было у меня в дальнейшем наставников, тренеров, они щедро делились своими знаниями, но все-таки фундамент, основные принципы работы заложил Киселев. Думаю, что то же самое могли бы сказать все, кто начинал у него свою спортивную жизнь.

Отличный методист, наблюдательный психолог и педагог, Киселев был душой коллектива, его притягательным центром. Мы заряжались его увлеченностью, завидным трудолюбием, преданностью своему делу. Будучи заядлым фотолюбителем, он частенько брал в воздух свой фотоаппарат и делал снимки не только из самолета, но и в свободном падении. Глядя на него, и мы с Ирой Мухиной заразились фотографированием. Правда, успехи наши оказались более чем скромными.

Было у Киселева и еще одно увлечение, в котором он достиг высокого профессионального мастерства. В то время у нас в стране начали делать киносъемки парашютистов в свободном падении, и Сергей Александрович стал одним из пионеров в этом деле. Вся сложность заключалась в том, что оператор с кинокамерой должен был падать, не раскрывая парашюта, рядом со своими "артистами", роль которых обычно исполняли наиболее опытные спортсмены. Чтобы сделать в воздухе хорошие кадры, оператор должен был уметь виртуозно владеть своим телом в свободном падении, и Киселеву это удавалось великолепно. Тяжелая многокилограммовая кинокамера обычно закреплялась на защитной каске, а рамка видоискателя — перед глазами. Требовалось занять в воздухе выгодное положение, подобрать интересный кадр и включить камеру. И все это при скорости падения около пятидесяти метров в секунду. Но не это самое тяжелое. Больше всего доставалось оператору тогда, когда он раскрывал парашют. При резком торможении тяжелая кинокамера по инерции тащила голову вперед, как бы стремясь ее оторвать. Для смягчения динамического удара приходилось придерживать каску обеими руками. Но тем не менее на шею и позвоночник оператора действовала изрядная нагрузка. Несмотря на все сложности, свой фильм в то лето Киселев снял. Под названием "Люди над облаками" его видели миллионы зрителей. Много было потом подобных кинолент, но более поэтичного, красивого фильма о парашютизме я не помню.

Заражаясь у Киселева энтузиазмом и настойчивостью, все — и наша "молодежка", и опытные мастера — находились в круговерти прыжков и наземных тренировок. Отсутствие бытовых удобств, развлечений и всего того, что таила в себе лежавшая в часе пути столица, совершенно не омрачало нашу жизнь. Лишь изредка, по выходным дням, мы выбирались домой в Москву и там с нетерпением ждали возвращения на аэродром. Самой большой неприятностью для нас была плохая погода, когда сплошная, низкая облачность или сильный ветер мешали подняться в воздух. К концу лета таких дней становилось все больше, и приходилось, изнывая от безделья, ждать "милости у природы". Многие использовали случай, чтобы хорошенько выспаться, но мы с Ирой Мухиной внезапно нашли себе занятие.

— Ты видела, какой лес у нас за домом? — как-то спросила Ира.

— Обыкновенный, смешанный, а что?

— Да, говорят, там грибов полно. Пойдем наберем?

— А что будем с ними делать? Кухни-то нет.

— Что-нибудь придумаем! Пошли!

И мы отправились за грибами. Действительно, через пару часов, усталые, промокшие, но довольные, мы притащили целый ворох замечательных боровиков, подосиновиков, сыроежек и всякой другой лесной снеди. Соседки по комнате нас встретили без особого энтузиазма.

— Жарить не на чем, придется грибы выбрасывать! Зря старались.

Мы с Ирой упрямо засели чистить свои трофеи. Потом отправились добывать плитку и сковородку, которые в конце концов выпросили у коменданта. Время близилось к отбою, когда грибы весело зашипели на сковороде. Одно огорчало: почти вся команда нежилась под одеялами, равнодушно взирая на наши старания.

— Да вы что, грибов не хотите, что ли? — прорвало Иру. — Один запах чего стоит! — и она стала демонстративно обнюхивать сковородку.

Наконец Ниночка Кузнецова, высунув нос из-под одеяла, объяснила:

— Так ведь не с чем есть ваши грибы. У нас даже хлеба нет, — с этими словами она опять спряталась под одеяло.

Вот о чем мы не подумали, так это о хлебе. Но теперь было уже поздно. За окном стояла непроглядная ночь, и речи о поездке в магазин быть не могло. Однако отступать нам не хотелось, и мы начали ломать голову над "закуской" к грибам.

— Слушай, Ира! А что если картошки отварить?

— Но ведь нет же ее. В деревню идти просить, так все уже спят. Только на собак нарвемся.

— А ты помнишь на краю аэродрома поле с картошкой?

— Это то, что на взлете у нас слева остается? Знаю. Только его три дня назад уже убрали. Я сама видела, как туда городских на автобусе привозили.

— Ну и что же, что убрали. Наверняка в земле еще что-нибудь осталось. Пойдем, поищем!

— Да мы и поле-то не найдем. Смотри, какая темень. Ни луны, ни звезд не видно.

— А я сейчас у ребят фонарик попрошу, у них есть.

— И лопаты у нас нет, как же мы землю-то рыть будем, — подруге явно не хотелось вылезать из дома в сырую темную ночь.

Но я уже представляла себе, как будут наши сонные девчонки удивлены и обрадованы нежданному пиру, и не хотелось отступать.

— Лопаты нет, но есть нож и вилка, вот ими и будем рыть!

Скептически хмыкнув, Ира все же стала одеваться.

Захватив с собой ведро, мы отправились в путь. Темень была такая, про которую говорят, что в ней черт ногу сломит. Даже в деревне на краю аэродрома уже не светилось ни одного огонька. Двигались мы медленно, изредка освещая путь слабеньким фонариком. Мы натыкались на какие-то кусты с колючками, спотыкались о засохшие тракторные борозды, несколько раз запутались в какой-то проволоке, но до поля все же добрались. Вытащив припасенные вилку и нож, принялись ковырять ими землю, пытаясь отыскать среди комьев земли картофельные клубни. Потом, видя непригодность своих орудий труда, начали разгребать землю руками.