Чтение онлайн

Довольно скоро мы приступили к затяжным прыжкам, и тут у моей подруги началась полоса невезения. Во время затяжного прыжка спортсмен падает, не раскрывая парашюта, несколько десятков секунд. Чтобы не начать беспорядочно кувыркаться, ему необходимо правильно управлять своим телом, работая руками и ногами, как своеобразными рулями. И не каждому удается сразу четко контролировать свои действия: само ощущение падения очень необычно, и быстро привыкнуть к нему психологически удается далеко не всем. Стоит несимметрично установить в набегающем потоке руки, как начинается вращение, или, как говорят в авиации, "штопор". Выйти из него непросто.

Осваивать премудрости затяжных прыжков наша женская "пятерка" начала одновременно. У одних из нас сразу получалось свободное падение, другие никак не могли справиться с коварным вращением. Не раз выпускавший нас из двери самолета инструктор Кузьма Поданев, проводив взглядом шагнувшую за борт фигуру, поворачивался к нам и, махнув рукой, возмущенно объявлял:

— Опять штопорит!

На земле каждый подробно анализировал причины постигших его неудач, выслушивал советы друзей. И все чаще Поданев, закрывая дверь самолета, молча показывал нам большой палец. Это означало, что произошла еще одна победа над штопором, что еще одна из нас смогла пропадать тридцать секунд и не закрутиться в беспорядочном вихре. И лишь у Иры Мухиной дела все не шли на лад. Это было странно, ведь она была очень спортивной девушкой, обладала хорошей реакцией и координацией движений, постоянно анализировала каждый свой прыжок. Но вот какой-то малости не хватало. Ира старалась вовсю, но результата не было. Однажды, возвращаясь с прыжков в кузове грузовика, я заметила, что она уселась в углу на груду парашютов и как-то подозрительно затихла. Подсев, увидела, что глаза у нее на мокром месте:

— Ты что, Ира? Что случилось?

Она повернула ко мне заплаканное лицо:

— Да ведь не выходит ничего! Вон уж и Галка перестала штопорить, а у меня все не получается. Что же я, самая неспособная, что ли?

Пораженная тем, что можно проливать слезы по такому, как мне казалось, не стоящему поводу, я принялась ее успокаивать:

— Не переживай ты так. Ну не сегодня, так завтра все получится, вот увидишь!

— Ладно, посмотрим, что будет завтра… — Ира встряхнула головой, и слез как не бывало.

И действительно на следующий день у нее все получилось. Поднявшись в воздух, мы приготовились к прыжкам. Ира была очень сосредоточена, чувствовалось, что мысленно она проигрывает задание. Покинула самолет она первой, и, как всегда, Поданев высунулся в дверь, посмотрел вслед. Потом он повернулся к нам и радостно выставил большой палец:

— Нормально!

Так вся наша "пятерка" освоила свободное падение. Теперь нас ожидали новые, более сложные затяжные прыжки, выполнение в воздухе таких акробатических фигур, как сальто и спирали. Одновременно все отрабатывали точность приземления. Вот здесь-то Ира Мухина шла впереди. Каким-то шестым чувством она угадывала все изменения ветра, ловко управляла куполом своего парашюта и чаще других приземлялась в центре вскопанного песчаного круга, что удавалось далеко не всем. А ведь так хотелось! Это было куда приятнее, чем стукаться о земную твердь где-нибудь на краю аэродрома. Да и от травм песочек не раз выручал. Трудно сказать почему, но приземления у меня получались очень жесткими, и ребята не раз смеялись:

— Ты, Светка, когда приземляешься, аж земля гудит…

Мне, правда, было не до смеха: постоянное растяжение связок на ногах доставляло много неудобств, и почти, после каждого прыжка приходилось брать из аптечки огромную ампулу с хлорэтилом, чтобы замораживать им> обезболивая, голеностопные суставы. Средство действовало безотказно и от прыжка до прыжка его хватало. Хуже бывало по утрам, когда я еще не успевала "расходиться". Казалось что у тебя не ноги, а колодки. Впрочем, подобные "мелочи" за травмы у нас не считались — ведь с ними можно было прыгать. Следовало лишь бодрым шагом пройти мимо наблюдавшего за нами доктора. Но случались иногда неприятности и покрупнее. Однажды наша Ниночка — Нина Кузнецова — приземлилась в "песочек", упала на бок и долго не поднималась. Врач рванулся к ней, помог встать, осмотрел и изрек:

— Вывих локтя, а может, и перелом!

Ниночка, чуть не плача, стала его уверять, что ей совсем не больно, что завтра она сможет прыгать, но доктор был неумолим.

— Отправляйтесь в город, в больницу, пусть сделают рентген. Если все нормально — будете прыгать, нет — отправлю домой, — с этими словами он усадил Ниночку в санитарную машину, приставил меня в качестве сопровождающей, и мы тронулись в путь.

По дороге рука у Нины распухла, болела все больше, но она говорила лишь об одном: как бы обойти медицину и остаться на прыжках. В больнице хирурги вправили вывихнутую руку, сказали, что есть подозрение на трещину, и с тем отправили обратно. Пришлось Нине, как она ни отказывалась, уезжать домой — спортивный сезон для нее прервался, а наша "пятерка" превратилась в "четверку".

Этот случай за все время моих занятий парашютизмом был единственным с более или менее серьезной травмой, полученной у меня на глазах. Конечно, как и в любом виде спорта, на прыжках случаются неприятности, но, думаю, гораздо реже, чем, допустим, в горнолыжном спорте или хоккее. То же самое относится и к различным драматическим или просто сложным ситуациям, в которые может попасть человек, покидающий самолет с парашютом за плечами. С одной стороны, возможностей у него попасть в подобную ситуацию немало. Но, с другой стороны, все зависит в основном от него самого. От того, как он уложил парашют, как раскрывал его в воздухе и так далее.

Очень часто сложные ситуации, о которых так любят писать журналисты, являются, если докопаться до первопричины, следствием ошибки или небрежности самого спортсмена. Правда, об этом, почему-то, никто не пишет. А ведь многие случаи в парашютизме, да и вообще в авиации, относятся к разряду тех, о которых можно сказать: "Сами создаем себе трудности и сами их героически преодолеваем". При этом о "преодолении" их зачастую рассказывают охотно и много, а о "создании" предпочитают умалчивать, хотя, думаю, почти каждый отдает себе отчет в своих промахах и извлекает из них уроки. Однако, повторяю, в целом в парашютизме тяжелые ситуации не так уж часты, и, по статистике, безопаснее спускаться на землю под куполом парашюта, чем ездить на автомобиле.

За все время прыжков у меня был, пожалуй, лишь один случай, который можно было отнести к разряду нештатных ситуаций. А получилось это так. Один из самых распространенных отказов парашюта — так называемый перехлест. Происходит он тогда, когда одна из строп оказывается поверх купола, который может начать вращение, скрутить стропы. При этом сильно увеличивается скорость спуска, что небезопасно. При любом, даже очень небольшом перехлесте инструкции требуют от спортсмена ввести в действие запасной парашют. Правила открытия "запаски" каждый должен знать назубок. У меня же они, как говорится, еще и в печенке сидели. Дело в том, что каждый день при подготовке к следующей тренировке командир звена Кравцов неизменно начинал словами: "Савицкая, расскажите правила открытия запасного парашюта".

Трудно сказать, чем было вызвано такое пристрастие. Стоило Кравцову открыть рот, как за спиной у меня раздавался чей-нибудь ехидный шепот:

— А ну-ка расскажи нам правила открытия запасного парашюта…

И действительно, Кравцов поднимал меня и заставлял излагать каждый день все сначала. Я уже знала эти правила, как "Отче наш", и один вид длинной, нескладной фигуры командира звена приводил меня в тихую ярость.

— И чего ему от меня надо? Ведь наизусть все знаю, — возмущенно спрашивала я у подруг. Те подшучивали над моими мытарствами, на том дело и кончалось.

И вдруг случился у меня этот злосчастный перехлест. Раскрыв в очередной раз парашют, я привычно подняла голову — проверить, все ли в порядке. И вместо ровного белого круга над головой увидела, что самый край купола перетянут захлестнувшей его стропой. Впрочем, перехлест был небольшой и опасных последствий не таил. Парашют остался управляемым, и вполне можно было на нем спускаться. Правда, инструкция требовала в таких случаях обязательно ввести в действие "запаску". Однако, представив себе, сколько трудов придется положить, чтобы потом снова утрамбовать шелковистую материю в очень небольшой объем ранца, — мне очень захотелось не трогать ее. Ведь все шло хорошо, мой парашют плавно опускал свой груз и вовсе не думал вращаться. Соблазн оставить все, как есть, был очень велик. Но я представила себе худое, длинное лицо Кравцова, обычно пристально следящего за моими действиями при прыжках и как бы поджидавшего малейшей оплошности, чтобы отругать, а то и отстранить от тренировок. Зная его горячую "привязанность", мне до сих пор удавалось не давать ему ни малейшего повода для придирок.