Чтение онлайн

Зная его характер, я принялась ждать ответного розыгрыша, но в тот день его не последовало. Кажется, на следующие сутки полета, когда все мы находились в рабочем отсеке станции и только что закончился очередной динамический режим, Толя с Валей занялись своими текущими делами. На них, как на хозяевах станции, лежала основная работа по ее техническому обслуживанию и управлению. Мы же, как экспедиция посещения, должны были лишь при необходимости помогать им. Поэтому и работу систем станции изучали с этой точки зрения.

И вот, проплывая над головой Лебедева, склонившегося у пульта управления, я мельком бросила взгляд на ровные ряды командных клавиш и табло. Что-то привлекло мое внимание. Остановилась, пригляделась — на одном из информационных устройств высвечивалось: "Авария". Не помня наизусть, да это и не входило в мои обязанности, все варианты, когда могла появиться подобная надпись, я все же решила не проходить мимо, ведь Валентин мог ее просто и не заметить. Не поднимая лишнего шума, подплыла к Лебедеву и потихоньку сказала:

— Валь, у тебя "Авария" горит, — рассчитывая по его реакции определить, действительно ли это отказ одной из систем или "проходной" режим на табло.

Лебедев метнул быстрый взгляд на пульт, потом на меня. Что-то в выражении его лица подсказывало, что ничего не случилось, что он видел эту информацию раньше и ничего тревожного для нас она не таит. Я уже хотела отплыть от него, как вдруг он, с некоторым запозданием, картинно схватился за голову и запричитал:

— Все! Станция осталась без управления! Что я доложу на Землю? Был бы пистолет — застрелился. Что же делать?! Ой-ой-ой!

Сначала я не слишком поверила — то ли оттого, что он чуть-чуть переигрывал, то ли потому, что я все ждала "мести" за наш с Сашей розыгрыш. Однако Валентин продолжал, плавая от стенки к стенке, убиваться:

— Что я наделал? Станция погибла! Мы остались без управления!

Привлеченные его криками, подплыли остальные ребята. Я следила за выражениями лиц Толи и Лени, рассчитывая, что они, зная станцию как свои пять пальцев, сейчас скажут: "Все нормально". Но нет, оба с озадаченным видом смотрели на табло, на Валентина, опять на табло и, похоже, встревожились, начали проговаривать между собой какие-то варианты. И я поверила, что это действительно отказ. Ну ладно, Лебедев мог разыграть, но эти-то двое тоже считают, что с управлением не все в порядке. Подобравшись к охающему Валентину, я принялась его уговаривать:

— Валь, да не переживай ты так. Разберутся, может, не все еще так плохо.

— А что я на Землю доложу! Скоро сеанс связи! — продолжал восклицать тот.

Свои советы начали давать и Леня с Толей. Так мы и мотались несколько минут по отсеку — впереди хватающийся за голову Лебедев, а за ним все остальные. Потом, насладившись, очевидно, сценкой, Валентин внезапно повернулся к нам и торжествующе сказал:

— Что же вы, братцы! Технику не знаете? Как я вас разыграл, а? Это вам не крышка иллюминатора! Ведь эта надпись штатно должна выскакивать в данном случае. Учите как следует материальную часть!

Да, уж разыграл, так разыграл! Все поверили и теперь смеялись от души, хотя и чувствовали себя неловко за пробел в знаниях.

Впрочем, подобных минут нам выпало не так уж много. Каждый день от подъема до отбоя плотно наполняли различные исследования, эксперименты. Их надо было не просто сделать, а сделать качественно, четко. Так что частенько крутились как белки в колесе, работали в дефиците времени и тут, конечно, без помощи "Эльбрусов" — Березового и Лебедева нам пришлось бы трудно. Они уже обжились на станции, знали каждый ее уголок, все особенности работы аппаратуры и систем, а потому чувствовали себя там как рыбы в воде.

Впятером мы отработали на борту орбитального комплекса почти семь дней, успев за это время провести много медицинских, биотехнологических, астрофизических и других экспериментов. Лишь вечером затихала круговерть текущих дел и все садились за поздний ужин, за которым нас уже не поджимало время проведения очередных работ и можно было дать волю долгим разговорам, воспоминаниям об общих друзьях, событиях на Земле. Но часов в десять мне уже страшно хотелось спать. Я забиралась в свой спальный мешок и под тихий говор ребят засыпала.

Наконец настал последний вечер перед нашим возвращением на Землю. Мы собирали свои вещи, упаковывали материалы, полученные в результате экспериментов. Леня Попов взял на себя роль такелажника. Он перемещал весь наш багаж в кабину спускаемого аппарата корабля "Эльбрусов", на котором мы возвращались домой. Свой же мы оставляли им еще на несколько месяцев полета. Толя с Валей заканчивали письма родным и знакомым, в разговорах сквозила легкая грусть скорой разлуки. Толя показал мне фотографии своей семьи, закрепленные возле его спального мешка. Потом, незаметно перейдя на авиацию, начал почему-то вспоминать, как у него на МиГ-21 отказал двигатель и как удалось его запустить. В конце концов все улеглись спать.

Жесткий утренний график не позволял терять ни минуты. Провели заключительный телерепортаж, простились с Толей и Валей, ушли в свой корабль, закрыли переходные люки.

С теплым чувством думалось об "Эльбрусах". Спокойная, рассудительная основательность в работе Толи Березового создавала нам на станции атмосферу уверенности и надежности. Понравился и стиль работы Валентина Лебедева, ничего не упускавшего из своего поля зрения, действовавшего инициативно и самостоятельно. Чувствовалось, что он держит "руку на пульсе" нашего орбитального комплекса, в любую минуту готов к неожиданностям, может экспериментировать без конца. Своей хваткой, умелым подходом к работе с техникой он чем-то напоминал моего авиационного наставника Александра Васильевича Федотова, хотя по характеру они были совершенно разные люди. На станции мы работали с "Эльбрусами" одним уверенным экипажем, и теперь с грустью и некоторой неловкостью оставляли их на орбите. Мы понимали, как нелегко дались ребятам прошедшие месяцы полета, знали, что и впереди у них тоже немало работы. Наша же миссия закончилась быстро, мы возвращались.

Конечно, радость встречи с родными, друзьями, с запахом трав и ощущением незыблемой опоры под ногами — все это не может сравниться ни с чем. Но, глядя из иллюминатора на Землю, на темное звездное небо, думалось: неужели же больше никогда этого не увижу, не испытаю приятного чувства невесомости, когда можешь парить в безопорном пространстве, где можешь позволить себе спать на стене, танцевать на потолке, кувыркаться и плавать в свое удовольствие по станции.

Когда потом меня спрашивали, с чем можно сравнить невесомость, ответ обычно бывал таким: "В море или бассейне наберите побольше воздуха в легкие и окунитесь с головой в воду. Закройте глаза, расслабьте руки и ноги — вот вам почти невесомость". Может, это и не совсем похоже, но после полета, желая хоть в какой-то степени напомнить себе о нем не мысленно, а физически, я поступала именно таким образом. И мне казалось, что я вновь на станции, вновь свободно плаваю в ее отсеках, наслаждаюсь безопорным парением. Впрочем, все это происходило уже позднее, на Земле, а тогда мы сидели в спускаемом аппарате корабля, снова упакованные в скафандры, ожидая самого ответственного и, как оказалось, самого эмоционального участка полета.

Когда включился и отработал положенное время двигатель, стало ясно, что посадка произойдет в расчетном районе. Наш корабль, сойдя с околоземной орбиты, устремился к Земле. Вскоре произошло разделение отсеков, и капсула нашего спускаемого аппарата окунулась в верхние слои атмосферы. Почувствовалась легкая перегрузка. Тихо срабатывали двигатели системы управления спуском, автоматика вела нас в расчетную точку. Впрочем, наш командир, Леня Попов, был готов в любой момент взять управление на себя и поправить при необходимости автоматику.