Чтение онлайн

Каждый экипаж, согласно давно заведенному порядку, летел на отдельном самолете. Приземлившись с интервалом в несколько минут, мы отправились в гостиницу.

Лето достигло своего высшего накала, и температура доходила порой до 45 °C. Спасение от жары все искали в помещении, благо в каждом номере работал кондиционер. Казалось бы, чего проще, включай — и наслаждайся прохладой. Но нет! Позволить себе это без опаски могли все, кроме экипажей, — ведь под холодными струями кондиционера вполне могло и продуть, а насморк, как и любой другой недуг, "экспортировать" на орбиту нельзя.

Вплоть до дня старта мы находились под неусыпным оком врачей, поэтому даже открытой форточкой пользовались с оглядкой на медицину. Впрочем, это были те самые мелочи, к которым привыкаешь и делаешь их уже между прочим. А тем временем шла обычная для предстартового периода работа — мы проводили тренировки в нашем корабле ''Союз Т-5", примеряли скафандры, уточняли детали предстоящих экспериментов, еще раз отрабатывали режимы стыковки, чему уделялось особое внимание.

Одно время считали, что основной упор для проведения стыковки следует делать на работу автоматики — она-де "умная", работает быстрее и точнее, чем на то способен человек, и потому не подведет.

Однажды при мне один будущий космонавт на вопрос преподавателя: "Расскажите, как проходит процесс стыковки", ответил: "Процесс идет автоматически", давая тем самым понять, что лучше не вникать в подробности, техника вывезет. Может быть, правомерна и такая точка зрения, когда речь идет о раз и навсегда отработанном деле. Но каждый полет на орбиту — это всегда испытание техники, нет двух кораблей, похожих друг на друга как близнецы. Все время что-то изменяется, совершенствуется, а потом и испытывается в реальном полете: то система управления, то алгоритмы сближения и стыковки, то что-то еще. Каждый полет поэтому становится испытательным, что-то делается впервые, и, естественно, вероятность отказов, нештатных ситуаций всегда есть. И доверяя автоматике, экипаж всегда ее проверяет, пребывая в готовности немедленно включиться в работу, особенно на таком важном режиме, как стыковка. Здесь, конечно же, основная тяжесть падает на командира экипажа, который при необходимости берет на себя управление кораблем.

Вот и наш командир Леонид Иванович Попов до самого последнего дня перед стартом находил время, чтобы лишний раз поработать на тренажере ручками управления, "состыковаться" со станцией, хотя, казалось бы, с его опытом и виртуозно отточенной техникой стыковки совсем не грех было немного отдохнуть перед полетом. Но помня, что только что отработавшему на орбите перед нами советско-французскому экипажу удалось встретиться со станцией, лишь перейдя на ручное управление кораблем, Попов постоянно шлифовал свою рабочую форму на случай какой-либо необычной ситуации. Кстати, в последние годы все чаще ручной режим используется в штатных, заранее планируемых стыковках, что существенно расширило возможности кораблей "Союз-Т" и "Союз-ТМ".

Возвращаясь к предстоящему нам полету, скажу, что все шло давно заведенным порядком. Перед стартом состоялось заседание Государственной комиссии, на котором наш экипаж окончательно утвердили в качестве основного, прошла встреча с журналистами. Среди этих официальных мероприятий важно не расслабиться, не потерять тот рабочий настрой, с которым мы прилетели на Байконур. Наше психологическое состояние в те дни во многом ассоциируется теперь с тем, в котором находишься, участвуя в ответственных международных соревнованиях, когда ни после включения тебя в команду, ни после того как уже прибыл на состязания и выступаешь на них, нельзя размагничиваться, успокаиваться. Ведь цель — не поездка куда-то, не участие, а успешная работа, победа под родным флагом.

В день старта, 19 августа 1982 года, нам разрешили подольше поспать — пуск назначили на поздний вечер, а значит, отдохнуть мы могли лишь на орбите, через несколько часов после выведения, уже глубокой ночью. Днем мы отправились в МИК — монтажно-испытательный корпус, где проглотили легкий обед, а затем облачились в скафандры. Перед специальной комнатой для их последней проверки наши пути с дублерами расходились. На старт им предстояло ехать тоже, но в другом автобусе и без скафандров.

Настроение у нас с Леней и Сашей было хорошее, впереди предстояла интересная работа, и с каждым часом все меньше становилась вероятность того, что что-либо помешает нам к ней приступить.

Одев скафандры, мы какое-то время еще пробыли в прохладной комнате с прозрачной стеной. За ней сидели те, кто готовил нас к полету, кто создавал космическую технику и отвечал за ее надежную работу. Все деловые разговоры закончились, и теперь шел лишь обмен шутками по селекторной связи.

В назначенное время мы поднялись, прихватили с собой чемоданчики с переносной системой жизнеобеспечения и отправились к выходу из корпуса.

На площадке перед МИКом нас ждали члены Государственной комиссии. Остановились. Командир, Леонид Иванович Попов, четко, по-военному доложил о готовности экипажа к полету. Председатель комиссии пожелал нам доброго пути. Одним словом, все шло обычно, как все привыкли видеть в предпусковых репортажах. Чувствовалось, однако, что наш смешанный экипаж вызывает у провожающих несколько повышенный интерес. Мы двинулись к поджидавшему нас автобусу, на ходу прощаясь еще раз с членами Государственной комиссии. И мне показалось, что на лице одного из них мелькнуло выражение, похожее на то, что было у Александра Васильевича Федотова перед моим самостоятельным вылетом на Е-133, когда, уверенный в успехе, самолично поставивший подпись под документом о моей полной готовности, он в последний момент вдруг сказал не "Давай!", а "Попробуй…"

Вскоре мы подъехали к месту старта. Последние прощания, фотографии на память, и вот, поднявшись на лифте, мы уже в корабле. Закрыт люк. Теперь мы будем втроем вплоть до стыковки со станцией, где нас ждут Анатолий Березовой и Валентин Лебедев. Неразлучный до сих пор с нами инструктор Валера Скальский сидит теперь на связи с нашим экипажем, невозмутимо, как на тренажере, подает команды и запросы. Наша задача — четко делать то, чему мы научились, не позволяя предполетным эмоциям сбить себя с привычного режима работы.

Прошло несколько часов, отведенных для различных предстартовых операций. Мы проверили, как работают различные системы корабля, освоились в его кабине. За несколько минут перед пуском почувствовали, что ракета-носитель начала жить своей, независимой от нас жизнью. Отошла кабель-мачта, прошли привычные команды: "Предварительная", "Промежуточная", и каждый раз это отзывалось то гулом металлических конструкций, то легкой волной вибрации, то глухим ударом.

После команды "Подъем" носитель заворчал, дрогнул, и стало ясно, что ракета, толкаемая всей мощью своих двигателей, отошла от стартового стола вверх. — Началось выведение на орбиту, и шло оно точно по тому же графику, что мы испытывали при тренировках на центрифуге. Иногда об этих минутах пишут, что колоссальные перегрузки вдавливают космонавтов в кресла и т. п. Нет, перегрузки вовсе не колоссальные, а такие, что здоровый, физически подготовленный человек переносит без чрезмерного напряжения. Так что, если все идет штатно, без каких-либо неожиданностей, они далеко не самое тяжелое в полете.

Отработали двигатели первой, второй ступени, заканчивалась работа третьей. Наконец раздался сильный толчок — это корабль отделился от носителя. По идее, должна была наступить невесомость, но никаких непривычных ощущений не возникло. Лишь подняв перед собой привязанный к бортжурналу карандаш и разжав пальцы, я поняла, что невесомость есть — карандаш не падал, а плавал передо мной в кабине. Это чем-то напоминало первое преодоление на самолете скорости звука, когда об этом поведала лишь бесстрастная стрелка прибора.

И опять началась привычная по тренировкам работа. Лишь одно добавилось в череду событий — голос Генерального конструктора поздравил нас с выведением на орбиту, пожелал успешной работы и благополучного возвращения на родную Землю. Пошли часы, наполненные различными операциями, проверками. Все это время мы сидели в креслах. Потом перешли в бытовой отсек корабля и, помогая друг другу, начали переодеваться. Вот тут-то невесомость уже проявилась.

Чтобы скинуть с себя плотное облачение скафандра, надо зацепиться за специальные приспособления, приобрести хотя бы одну точку опоры. Все это не раз проигрывалось на Земле, в летающей лаборатории, потому и особых затруднений не вызывало, но наш заботливый командир, как человек опытный, все это уже прошедший на практике, старался помочь нам с Сашей Серебровым быстрее обжиться в невесомости. Он все время пытался то перчатку от скафандра подержать, чтобы она не уплыла куда-нибудь втихомолку, то закрепить снятый скафандр. Благодаря его стараниям мы вскоре уже сидели, а точнее — висели в кабине в новеньких полетных костюмах: Леня и Саша в золотисто-коричневых, а я в голубом. Начали ужинать, и тут опять Леня, как сторожил, задавал тон нашему "застолью".