Чтение онлайн

Уже после обеда, сидя с отцом на террасе, глядя на то, как Изабелла, устроившись с альбомом на ступенях, быстро рисует детей, Констанца тихо сказала: «Когда приедете в Нью-Йорк, папа, я тебя с мистером Фултоном познакомлю. Он великий инженер».

Она закрыла глаза и вспомнила ласковый голос Роберта: «Я прочитал первые три главы, и не мог оторваться, счастье мое. Но то, что ты пишешь о воздушном сообщении — это несбыточные мечты».

— Почему? — Констанца сладко потянулась и положила голову на его крепкое плечо. «В следующем веке, Роберт, от Нью-Йорка до Лондона можно будет добраться за сутки, обещаю. Жаль только, что мы этого уже не увидим».

Он помолчал: «Конни…». Женщина вздрогнула: «Антуан меня так называл».

— Конни, — повторил Фултон, гладя ее по голове, — обещай мне, что больше не будешь ездить на территории. Это ведь опасно, там индейцы…

Констанца приподнялась на локте и рассмеялась: «Ты не поверишь, Роберт, но индейцы — тоже люди. У меня там есть друзья, меня там, — она подышала ему в ухо, — Рыжей Лисой называют».

— Ты на нее похожа, — одобрительно заметил Фултон, зарывшись лицом в ее волосы. «Но все равно, — он стал целовать ее шею, — будь осторожней».

Констанца искоса посмотрела на отца и вздохнула: «Седой уже. А Сиди семь лет всего. Господи, только бы он ее вырастил, я в пятнадцать из дома сбежала, так повзрослеть торопилась».

Джованни долго молчал. Потом он ласково проговорил: «Вижу, ты счастлива, дочка. Это и хорошо. А насчет Тони, — внучка, сидя на ступенях с Мартином, Элайджей и Деборой, — о чем-то с ними болтала, — насчет Тони, — когда ты ей скажешь?»

— Когда ей восемнадцать будет, — отозвалась Констанца. «Тогда же она вступит в права владения — трастовым фонтом, квартирой, имением…, И акции я ей оставила — у меня доля в пароходстве на Гудзоне, в ткацких мануфактурах… — она положила руку на сильные пальцы отца: «А если что — у адвокатов аффидавит лежит, и письмо для Тони. Она все узнает».

— Никаких — что, — сварливо отозвался Джованни и помахал рукой Питеру с Мартой, что шли по лужайке: «Как погуляли?».

— Отлично, — женщина опустилась в кресло, развязывая ленты шляпы. «Показывала Питеру, где Горовицы жили, где миссис Франклин, где Дэниел свою первую контору открыл…»

— Над таверной, — Питер усмехнулся, наливая себе чай. «А теперь Тедди — самый высокооплачиваемый адвокат Массачусетса. До сорока, как Дэниел говорит — будет в местном Верховном Суде».

— Почта вечерняя пришла, — Марта перебрала тонкими пальцами конверты и протянула один Констанце. «Корреспондент твой, что ли? — улыбнулась женщина. «Почерк совсем неумелый».

Констанца распечатала грубый конверт: «Рыжая Лиса, я в Бостоне. С Мораг я увиделся, теперь жду тебя. Постоялый двор Уильямса, в порту. Менева».

— Нет, — Констанца покачала головой и сложила письмо. «Это друг, тетя Марта».

Она сидела у зеркала, протирая лицо настоем ромашки, в шелковом, отделанном кружевами халате. Ручка двери, что разделяла их с Дэниелом спальни, задергалась. Констанца услышала голос Дэниела: «Открой».

— Они с Тедди после обеда долго в библиотеке курили, — вспомнила Констанца. «Если Дэниел станет вице-президентом — Тедди не миновать Вашингтона. Верховный Суд Соединенных Штатов, — она улыбнулась. «И даже если не станет — Мэдисон к Дэниелу прислушивается, будет следовать его рекомендациям».

— Открой, — повторил муж.

Констанца отперла и встала на пороге. Он был в бархатном халате Тедди, от него пахло виски и немного — хорошим табаком. «Нам надо поговорить, — сказал Дэниел. Констанца согласилась: «Надо».

Дэниел присел на кровать: «У нее отличная фигура для четвертого десятка. Почти шесть футов ростом, Джованни мне говорил, мать ее тоже высокая была».

— Как репортаж о пароходе Фултона? — спросил он. Констанца помолчала и прикурила от свечи: «Вышел. А почему ты спрашиваешь?»

Дэниел поиграл тяжелым, золотым масонским кольцом на длинном мизинце. «Видишь ли, — он поднялся и прошелся по персидскому ковру, — мы обеспокоены тем, что Фултон работал на англичан, на французов…, В общем, у него много знакомств».

— У тебя тоже, — съязвила Констанца. «Разумеется, много, он ученый, гражданин мира…»

Дэниел раздвинул шелковые гардины и посмотрел на белесое, северное небо, на тихую гавань Бостона. Снизу, с лужайки, доносился веселый голос капитана Кроу: «Британцы поставили меня и дядю Меира на доску…»

— Как в романах! — ахнула Тони. Дэниел поморщился: «Что Мирьям в нем нашла? Грубый медведь, ни образования, ни элегантности…, Одна шпага за душой и то семейная. И сыночек у него такой же — бревна по озеру Эри возит».

Он повернулся к жене: «Нам надо, чтобы ты вошла в доверие к Фултону. Ты понимаешь, о чем я. Посмотрела, кто там, рядом с ним отирается, почитала бы его переписку».

— Нет, — Констанца допила кофе. «Я этого делать не буду, Дэниел, и вообще — оставьте меня в покое. Я журналист и писатель, не втягивайте меня в ваши, — она поискала слово, — предприятия».

Дэниел помолчал и угрожающе спросил: «Ты, кажется, забыла, с кем разговариваешь?»

Констанца взяла серебряный гребень. В комнате запахло цитроном. Она недоуменно ответила: «С заместителем госсекретаря, или я что-то пропустила? Передо мной президент, а я теперь Первая Леди?»

Дэниел едва сдержался, чтобы не вырвать гребень у нее из рук. «Ты не помнишь о том, Констанца, — почти ласково сказал он, — что все твое имущество, твоя квартира, твое имение — принадлежат мне, по праву твоего мужа. Ты же не хочешь остаться на улице?»

Констанца пожала стройными плечами и стала заплетать косы. «Вынуждена тебя разочаровать, — ответила она, — покойный мистер Гамильтон подарил их моему отцу». Констанца вышла на балкон: «Видишь, тому высокому, седому человеку, что сейчас с дядей Питером разговаривает?»

— Прекращай эти игры! — Дэниел грохнул кулаком по столу, серебряная чашка покатилась вниз и упала на ковер. «Какого черта Гамильтон стал бы что-то дарить твоему отцу?».

— Восхищался его математическим гением, должно быть, — небрежно заметила Констанца. «Мой папа все-таки профессор Кембриджа, и член трех академий наук. Все необходимые документы лежат у моих адвокатов, в Нью-Йорке, так что… — она развела руками. Дэниел прошипел: «Ты лишишься газеты, мы сделаем…»

Констанца вошла в комнату и презрительно поглядела на него: «Ты не был в Париже во время якобинской диктатуры, а я — была. Ты знаешь, почему Робеспьер ничего не осмелился сделать с тетей Тео, хотя он мог сотню раз послать ее на эшафот? Не потому, что он был в нее влюблен. Такие, как Робеспьер, не умеют любить. Нет, потому, что он знал, — Констанца затянулась сигаркой, — этого парижане ему не простят. Так вот, дорогой муж, я уйду из газеты — только сначала я напечатаю десять тысяч листков экстренного выпуска. На каждом углу Нью-Йорка будет красоваться передовица: «Времена Инквизиции вернулись. Джефферсон и Вулф задушили свободную прессу».