Чтение онлайн

Он и сейчас думал — о белых. «Они мощные, — сказал себе Менева, — очень мощные. У них порох, пушки, у них знания. А у нас? У нас земля, — он почувствовал, что улыбается, — у нас цветы на склонах гор, пение ручьев и горячие озера. Луки и кони, и наше бесстрашие».

— Надо уйти, — понял он. «Найти сестру, и увезти ее на запад. Потом Рыжая Лиса придет ко мне, я верю. Я просто буду ее ждать. Будем жить там, куда белые не доберутся, в горах, в тишине…, Растить детей. А воинам своим я так скажу — кто хочет, пусть идет со мной, кто хочет — пусть воюет с белыми. Хотя, — он выбил трубку в глиняную пепельницу, — если белых не трогать, то и они нас не тронут. Просто не заметят».

Менева поднялся. Тщательно умывшись, он расчесал свои темные волосы. На него здесь, на востоке, не обращали внимания, — кожа его была лишь слегка смуглой, он был хорошо, даже изысканно одет. В магазине Бирнбаума он купил себе простой, но элегантный серебряный хронометр. Черный Волк, как и всякий индеец, считал время в переходах — они были разными в прерии, или в горах, летом, или зимой. Он просто не смог устоять перед волшебством двигающейся стрелки.

Бирнбаум продал ему учебник правописания и английской грамматики Уэбстера — в темно-синей обложке. Сначала карандаш в сильных пальцах индейца наотрез отказывался выводить буквы, но потом Менева вспомнил, что умеет не только стрелять, и стреноживать лошадей. Канджи научил его лечить раны, и даже шить одежду.

— С иголкой же я справляюсь, — пробурчал он, сидя при свече в крохотной комнате постоялого двора на окраине Цинциннати. «И с этим справлюсь».

Сейчас он уже бойко писал — некрасиво, но разборчиво.

Уже принимая свертки от Бирнбаума, Менева увидел в углу связку запыленных, растрепанных книг. «На бумагу для обертки отложил, — махнул рукой торговец. «Поройтесь, что понравится — можете бесплатно взять».

Он выбрал томик, на потрепанной обложке которого было вытиснено тусклым серебром: «Лирические баллады».

Открыв его в почтовой карете, что катилась по дороге из Цинциннати на восток, Менева изумился — он никогда еще не видел слов, которые сами складывались в песню. «Если записать то, что мне пел Канджи, — понял Черный Волк, — получится точно так же».

Он прочел:

— И все на юг, и все вперед, -

Как будто север гонит

Нас от себя, а юг влечет

И грусть в волнах хоронит…

Вот, день за днем, пошли дожди,

Туманы с холодами;

И вдруг повсюду впереди

Зазеленел пред нами

Плавучий лед — и здесь и тут,

Как драгоценный изумруд.

Он тогда заплакал — так это было красиво. Его спутники по карете изумленно посмотрели на него. Менева, смутившись, что-то пробормотал. Он листал «Старого Морехода» и видел перед собой белоснежные вершины гор. Когда они с Канджи пришли в долину горячих озер, Менева, еще ребенок — тоже заплакал.

Шаман только погладил его по голове и улыбнулся: «Нет ничего стыдного в том, чтобы любоваться мощью земли, мой мальчик. Тебе тяжело будет воевать, — задумчиво добавил Канджи.

— Почему? — ребенок вскинул на него черные глаза.

Канджи приложил ладонь к смуглой груди и грустно ответил: «Сердце. Оно у тебя есть, мальчик, и когда-нибудь ты последуешь за ним».

— Я буду воином, как мой отец, — упрямо сжал губы ребенок.

— Будешь, — усмехнулся тогда Канджи.

Менева присел на подоконник и открыл свою тетрадь. Еще в Нью-Йорке он стал вспоминать песни Канджи и записывать их, по-английски, мучаясь над тем, чтобы они звучали так же красиво, как слова в той книге.

— Кольридж и Вордсворт, — напомнил себе Менева. «Если бы они были индейцами, они бы, наверняка, стали уважаемыми людьми — редко кто умеет так петь».

Пока получалось нескладно, но Менева не собирался сдаваться. Он перевернул страницу и прочел: «Мораг Бенджамин-Вулф».

Особняк было найти легко. Первый же прохожий на набережной указал ему на Бикон-Хилл и добавил: «Там не пропустите, его сразу видно».

— Как Белый дом, — зачарованно подумал Менева, рассматривая гранитные ступени, мраморный портик, подстриженные кусты и клумбы роз за кованой оградой. Рыжая Лиса сказала ему, что сестра — замужем за белым, однако ее мужа видно не было. Менева сразу узнал ее — угольно-черные волосы были прикрыты легкой, широкополой шляпой, она была в светлом, красивом платье, только вместо сухих ягод на белой шее блестели какие-то винно-красные камни.

Менева хотел просто перебраться через ограду, вечером, и постучать в парадную дверь дома, но потом индеец увидел гостей, — их было четверо, — и ребенка. Крупный, синеглазый мальчик в бархатном костюме, называл Мораг «мамой».

— Племянник, — понял Менева. Мальчика звали Тед, Индеец вернулся на постоялый двор. Ловко вырезав ножом фигурку волка из поднятой на улице дощечки, он грустно сказал: «Нет, нет, она ведь замужем, у нее сын…, Она не бросит белых, не уйдет со мной. Но хотя бы познакомиться, просто сказать, что я жив. Она меня и не помнит, наверное».

— Надо за ней проследить, — велел тогда себе Менева. «Она пойдет куда-нибудь, одна. Там я ее и встречу».

Индеец соскочил с подоконника. Спустившись вниз, мужчина направился по еще спящим, утренним улицам на Бикон-хилл.

В доме еще было тихо. Мораг, умывшись, стоя в гардеробной, выбрала свое самое простое платье. «Мама сегодня в Линн поедет, на целый день, искать эту миссис Хардвик, — вспомнила женщина, натягивая чулки. «Папа ее на боте туда везет. Они и Теда берут, и Дебору. А Элайджа в порту, его корабль грузят сейчас. Вот и хорошо».

Она проглотила залпом чашку кофе, что принесла горничная, даже не почувствовав вкуса: «Как миссис Кроу и капитан Кроу к завтраку спустятся — передайте им, что у меня заседание попечительского комитета, в больнице. Это на целый день».

— Здесь отлежишься, — сказала ей акушерка, принимая деньги — худая, с прикрытыми потрепанным чепцом седыми волосами. «С утра приходи, все сделаем. У меня каморка есть, там побудешь. Как кровь остановится, домой пойдешь. Не ты первая, не ты последняя».

Мораг посмотрела на грубый, деревянный стол: «У меня подруга есть, она говорила, что ее подруга, миссис Хардвик…, умерла после такого».

— Бесс Хардвик денег пожалела, — хмыкнула старуха. «Она бы и не наскребла столько, сколько я беру. Наняла заезжую акушерку, той и след простыл. Ты не волнуйся, — женщина увидела мертвенно-бледное лицо Мораг, — я этим тридцать лет занимаюсь».

Мораг перекрестилась и сошла по мраморной лестнице: «Теда бы увидеть. А если я сюда больше не вернусь? Нет, нет, он проснется, если я в детскую поднимусь. Все, иди, — разозлилась она на себя.