Глоток вина, горбушка хлеба, винограда кисть —и облака над дремлющим Торчелло…Все зелено. И старый гондольер,зевая, крестит рот над тинистым каналом.А ящериц! – не счесть их средь камнейи даже в придорожной траттории.А в храме солнечном на небе золотомсинеют Богоматери одежды.И черти синие беззлобно и слегкатерзают грешников —по долгу службы только:ведь грех на Адриатике необорим,а жизнь так сладостна под твердью изумрудной…И снова небо, Адриатика, земляобильная, любимая…
Нина Харкевич
«Венеция, видавшая все виды…»
Венеция, видавшая все видыИ Дожей, и Австрийцев, и Склавон,Из-за приезда Fr"aulein Doctor ЛидыВдруг поняла, что все летит вверх дном.Сыскать в Музеях невозможно гидов,Хранилища искусства опустели,На пароходике удрали все на Лидо(Уж очень все купаться захотели!).И по ночам напрасно хочет немчура,Чтоб при луне их в гондолах возили.Исчезли гондольеры… но куда?Увы! И те на Лидо все уплыли.И кто в медовую лунуСюда приехал, без оглядкиЖену бросает на плацу,На Лидо мчит во все лопатки —– –Среди пустующих домовОдна лишь тень безмолвно ходит…Она без шляпы, без очков —Покоя ищет – не находит! —Шлет нижайший всем поклонЯдовитый ваш Скорпион.
Владислав Ходасевич
«„Вот в этом палаццо жила Дездемона…"»
«Вот в этом палаццо жила Дездемона…»Все это неправда, но стыдно смеяться.Смотри, как стоят за колонной колоннаВот в этом палаццо.Вдали затихает вечерняя Пьяцца,Беззвучно вращается свод небосклона,Расшитый звездами, как шапка паяца.Минувшее – мальчик, упавший с балкона…Того, что настанет, не нужно касаться…Быть может, и правда – жила ДездемонаВот в этом палаццо?..
Полдень
Как на бульваре тихо, ясно, сонно!Подхвачен ветром, побежал песокИ на траву плеснул сыпучим гребнем…Теперь мне любо приходить сюдаИ долго так сидеть, полузабывшись.Мне нравится, почти не глядя, слушатьТо смех, то плач детей, то по дорожкеЗа обручем их бег отчетливый. Прекрасно!Вот шум, такой же вечный и правдивый.Как шум дождя, прибоя или ветра.Никто меня не знает. Здесь я простоПрохожий, обыватель, «господин»В коричневом пальто и круглой шляпе,Ничем не замечательный. Вот рядомПрисела барышня с раскрытой книгой. МальчикС ведерком и совочком примостилсяУ самых ног моих. Насупив брови,Он возится в песке, и я таким огромнымСебе кажусь от этого соседства,Что вспоминаю,Как сам я сиживал у львиного столпаВ Венеции. Над этой жизнью малой,Над головой в картузике зеленом,Я возвышаюсь, как тяжелый камень,Многовековый, переживший многоЛюдей и царств, предательств и геройств.А мальчик деловито наполняетВедерышко песком и, опрокинув, сыплетМне на ноги, на башмаки… Прекрасно!И с легким сердцем я припоминаю,Как жарок был венецианский полдень,Как надо мною реял недвижимоКрылатый лев с раскрытой книгой в лапах,А надо львом, круглясь и розовея,Бежало облачко. А выше, выше —Темно-густая синь, и в ней катилисьНезримые, но пламенные звезды,Сейчас они пылают над бульваром,Над мальчиком и надо мной. БезумноЛучи их борются с лучами солнца…ВетерВсё шелестит песчаными волнами,Листает книгу барышни. И всё, что слышу,Преображенное каким-то мудрым чудом,Так полновесно западает в сердце,Что уж ни слов, ни мыслей мне не надо,И я смотрю как бы обратным взоромВ себя.И так пленительна души живая влага,Что, как Нарцисс, я с берега земногоСрываюсь и лечу туда, где я один,В моем родном, первоначальном мире,Лицом к лицу с собой, потерянным когда-то —И обретенным вновь… И еле внятноМне слышен голос барышни: «Простите,Который час?»
Встреча
В час утренний у Santa MargheritaЯ повстречал ее. Она стоялаНа мостике, спиной к перилам. ПальцыНа сером камне, точно лепестки,Легко лежали. Сжатые колениПод белым платьем проступали слабо.Она ждала. Кого? В шестнадцать летКто грезится прекрасной англичанкеВ Венеции? Не знаю – и не должноМне знать того. Не для пустых догадокТу девушку припомнил я сегодня.Она стояла, залитая солнцем,Но мягкие поля панамской шляпыКасались плеч приподнятых – и теньюПрохладною лицо покрыли. СинийИ чистый взор лился оттуда, словноТе воды свежие, что пробегаютПо каменному ложу горной речки,Певучие и быстрые… Тогда-тоУвидел я тот взор невыразимый,Который нам, поэтам, сужденоУвидеть раз и после помнить вечно.Всего на миг является пред намиОн на земле, божественно вселяясьВ случайные лазурные глаза.Но плещут в нем те пламенные бури,Но вьются в нем те голубые вихри,Которые потом звучали мнеВ сияньи солнца, в плеске черных гондол,В летучей тени голубя и в краснойСтруе вина.И поздним вечером, когда я шелК себе домой, о том же мне шепталиПевучие шаги венецианок,И собственный мой шаг казался звонче,Стремительней и легче. Ах, куда,Куда в тот миг мое вспорхнуло сердце,Когда тяжелый ключ с пружинным звономЯ повернул в замке? И отчего,Переступив порог сеней холодных,Я в темноте у каменной цистерныСтоял так долго? Ощупью взбираясьПо лестнице, влюбленностью назвал яСвое волненье. Но теперь я знаю,Что крепкого вина в тот день вкусил я —И чувствовал еще в устах моихЕго минутный вкус. А вечный хмельПришел потом.
«Брента, рыжая речонка…»
Адриатические волны!О, Брента!..Евгений Онегин
Брента, рыжая речонка!Сколько раз тебя воспели,Сколько раз к тебе летелиВдохновенные мечты —Лишь за то, что имя звонко,Брента, рыжая речонка,Лживый образ красоты!Я и сам спешил когда-тоЗаглянуть в твои отливы,Окрыленный и счастливыйВдохновением любви.Но горька была расплата.Брента, я взглянул когда-тоВ струи мутные твои.С той поры люблю я, Брента,Одинокие скитанья,Частого дождя кропаньеДа на согнутых плечахПлащ из мокрого брезента.С той поры люблю я, Брента,Прозу в жизни и в стихах.1920 г.
«Интриги бирж, потуги наций…»
Интриги бирж, потуги наций.Лавина движется вперед.А всё под сводом ПрокурацийДух беззаботности живет.И беззаботно так уснула,Поставив туфельки рядком,Неомрачимая УрсулаУ Алинари за стеклом.И не без горечи сокрытойХожу и мыслю иногда,Что Некто, мудрый и сердитый,Однажды поглядит сюда,Нечаянно развеселится,Весь мир улыбкой озаря,На шаль красотки заглядится,Забудется, как нынче я, —И всё исчезнет невозвратноНе в очистительном огне,А просто – в легкой и приятнойВенецианской болтовне.
«В голубом Эфира полеХодит Веспер золотой.Старый Дож плывет в гондолеС Догарессой молодой.Догаресса молодая»На супруга не глядит,Белой грудью не вздыхая,Ничего не говорит.Тяжко долгое молчанье,Но, осмелясь наконец,Про высокое преданьеЗапевает им гребец.И под Тассову октавуСтарец сызнова живет,И супругу он по правуТомно за руку берет.Но супруга молодаяВ море дальнее глядит.Не ропща и не вздыхая,Ничего не говорит.Охлаждаясь поневоле,Дож поникнул головой.Ночь тиха. В небесном полеХодит Веспер золотой.С Лидо теплый ветер дует,И замолкшему певцуПовелитель указуетВозвращаться ко дворцу.20 марта 1924 г., Венеция
576
Окончание пушкинского наброска. Первые пять стихов написаны Пушкиным в 1822 г. (Прим. автора.).
«Нет ничего прекрасней и привольней…»
Нет ничего прекрасней и привольней,Чем навсегда с возлюбленной расстатьсяИ выйти из вокзала одному.По-новому тогда перед тобоюДворцы венецианские предстанут.Помедли на ступенях, а потомСядь в гондолу. К Риальто подплывая,Вдохни свободно запах рыбы, маслаПрогорклого и овощей лежалыхИ вспомни без раскаянья, что поездУж Мэстре, вероятно, миновал.Потом зайди в лавчонку banco lotto,Поставь на семь, четырнадцать и сорок,Пройдись по Мерчерии, пообедайС бутылкою Вальполичелла. В девятьПереоденься, и явись на Пьяцце,И под финал волшебной увертюрыТангейзера – подумай: «Уж теперьОна проехала Понтеббу». Как привольно!На сердце и свежо и горьковато.
Варвара Холодковская
Ночь в Венеции
Тихо спускается ночь ароматнаяС горних далеких высот,Синих небес глубина необъятнаяБлещет милльонами звезд.Диском серебряным в бледном сиянииТихо всплывает луна,Плещется робко в приветном журчанииВ берег канала волна.В сумраке ночи белеют колонныГерцога мрачных дворцов,Блещет холодный мрамор балконовВ благоуханьи цветов.Звук мандолины и нежный и сладостныйСлышен в ночной тишине.С легкой улыбкой привета и радостиТень промелькнула в окне.Ближе доносится звук мандолины,Точно кого-то зовет…И под окно молодой синьориныТихо гондола встает.И баркаролою страстной и знойнойДаль оглашается вод…Юный красавец, высокий и стройный,Ту баркаролу поет.«Выйди, желанная, выйди, прекрасная,Дай мне взглянуть на тебя.Свет моей жизни, солнышко ясное,Я умираю, любя.Выйди скорей, дорогая Инеса <sic>,Жду я с гондолой моей,Скроет от мира нас ночи завесаЛегкою тенью своей».Тихо открылась окна половина,И средь ночной тишиныВ ней показалася вдруг синьорина,Облита светом луны.«Рыцарь прекрасный мой, любим мы оба:Бдительна стража отца,Верной тебе я останусь до гроба,Но не покину дворца.Зоркие очи сердитой дуэньиБодрствуют даже во сне.Так призови же, мой рыцарь, терпенье,Или забудь обо мне».– «Так посмотри же, как я умираю», —Рыцарь печально сказал.Острый клинок дорогого кинжалаВ твердой руке не дрожал.И, засверкавши, глубоко вонзиласьВ сердце холодная сталь…Выплыв из облак, луна озарилаСветом зеркальную даль.С криком отчаянья вдруг распахнуласьРама широких окон,Тень синьорины безумно метнуласьЧерез высокий балкон.Волны канала бесшумно раскрылиЧерные бездны свои,Тело красавицы в них погрузилосьС криком последним: «прости!»Волны канала безгласное телоПрочь унесли от дворца,Быстро за ними гондола летелаС трупом красавца-певца.1913 г.
Гурий Хронусов
Венецианская мелодия
Над сонною владычицей морейСпустилась ночь!Но загорелся блеск твоих очей —– И тени прочь!Как светлое виденье на балконЯвилась ты!Волшебных грез повеял сладкий сон!Летят мечты!И пышная колышет грудь волнуЛюбовных мук!Твоя перчатка скрыла белизнуЛилейных рук!В спираль крутясь, к щекам твоих кудрейПрипал фонтан!И кудри шелку мягкого нежней!Их цвет – каштан!Не долго тонкий шарф красу твоейГруди таил —– И легкий ветер мрамора белейПлечо открыл!И шлет луна, играя и блестя,Лучей обман!И платье, страстно шелком шелестя,Схватило стан!Спустись скорей ко мне! Давно уж насГондола ждет!Давно и лунной ночи тихий часК любви зовет!Вон там вдали сверкает и блеститВолна морей!И нежно так, лаская, говорит:«Ко мне скорей!»Умчимся мы, и заиграет кровь —– Я песнь спою!И в песне той открою всю любовьТебе мою!К гранатам влажных губ прильну, горя,Я много раз!И в розы утренних небес заряОденет нас!