Вечерний ярко-алый шелкУкрасил свод небес просторный.Ты проплыла в гондоле черной,И золотой канал умолк…А я слежу огней игру,Моя любовь неутолима.Прощай!.. у стен ИерусалимаТвоим я рыцарем умру!
На закате
Венеция горит, изящные палатыВ каналах отразив, как в глубине зеркал.Вечерний небосклон в рубинах засверкал,Осыпав золотом старинных стен заплаты.Спокойно шли века… И Марка лев крылатый,На книгу наступив, к мечтам надменно звал…Корабль морских бродяг в лагуну приплывал,И грабили дворцы веселые пираты.По зыби алых вод тяжелые гондолыСкользили, торопясь. Смолкал напев веселыйВлюбленных рыцарей и уличных певцов.Вставало зарево в густеющем тумане,И доносился стон из дымных окон зданий,И принимал канал остывших мертвецов.
Николай Цветков
Ночью в Венеции
Сергею Николаевичу Цветкову
Тихая песнь несется с гондолы,светлая в небе сияет луна,тихо – кругом… лишь волна плещет робко,нежно гондолу качает она…Думы несутся одна за другою,но на душе нет печали, тревог:чудная ночь успокоила сердце, —нежный ласкает лицо ветерок.Звезды на небе блистают, играют —вдруг оборвется одна, упадет,с неба высокого, темного небав море глубокое быстро уйдет.Вот проплывает другая гондола.Слышатся тихие звуки на ней:чудную кто-то поет серенаду,– звуки все льются нежней…Ночь безмятежная! ночь восхищенья!сколько в тебе красоты,сколько покоя в тебе, упоенья!Ты – создана для мечты!Венеция, 30 июля 1906 г.
Лидия Чарская
Дож и Адриатика
Синь небес… Лучи восхода,Клики праздного народа…И цветы… цветы!Сколько красок, жизни, света,Сколько радости, привета,Блеска красоты!Слышны сладостные звуки —Чьи-то трепетные рукиСтруны шевелят.Всюду говор, оживленье…Лодки в праздничном смятеньеПо морю скользят.Под жемчужною фатою,Вся покорная прибоюГолубых валов,Ждет невеста, замирая,Южным солнцем залитая,Ждет у берегов.Папа дожа СебастьянаС дщерью мощной океанаОбручить решил.Чтоб над бездною морскоюКак над верною женоюЧеловек царил…Вот зачем венециане,Горожанки, горожанеК морю собрались.Разукрашены гондолы,Сладкозвучные виолыНежно раздались.В лодке, розами увитой,Дож Циани именитыйС музыкой плывет.Отпрыск царственного рода,На глазах всего народаСебастьян встает.Перстень с папскою буллоюВысоко над головоюПоднимает он.Кротко море голубое,Притаилось не живое…Стих виолы звон.В знак покорности стихииДож алмазы дорогиеМорю отдает.И бросает перстень в волны,Что порою злобы полны,Так страшат народ.И опять виолы сладкойЗвуки слышатся украдкойВ славу красоты.И горят лучи восхода…Громче возгласы народа…И цветы… цветы…
Степан Чахотин
«Мне снится вновь и призрачность каналов…»
Мне снится вновь и призрачность каналов,И тихая печаль гондол,И дружный звон изысканных бокалов,И убранный цветами стол.Я помню: в спальне – старая икона,В гостиной – бабушкин портрет.А у раскрытого, в цветах, балконаЗнакомый стройный силуэт.Я легкий жест руки надменной знаю,Печаль в улыбке узнаю.Вновь сладкие часы переживаю,Вновь яд воспоминаний пью.Усталым золотом лучи закатаВенчают купол и портал.Под поцелуем алого гранатаАмур влюбленный задремал.Но в небесах, лагуной отраженных,Являет лик мне свой любовь.Как эхо дней забытых, отдаленных, —Венеция мне снится вновь.
«Позднею ночью, при белой луне…»
Позднею ночью, при белой луне,Лик твой, Венеция, нравится мне.Мрачный и ветхий каналов уборТайной столетий чарует мой взор.В окна покинутых, гордых дворцовПризраки смотрят, и слышен их зов.И по балконам, крестам, куполам,Звонким ступеням и сонным мостамТени и вздохи чуть внятно скользят,Шепотом мне о любви говорят.Музыка грустных и пламенных словС масок снимает оковы веков.Музыке смерти мне сладко внимать.Мертвых любовь я желаю узнать.Много ночей напролет я не сплю.Призраки! призраки! вас лишь люблю.
«Кружится сладко голова…»
Кружится сладко голова.Ясней пылает ум.Идут беспечные словаНавстречу вместо дум.Играет искрами вино.Звеня, пьянит бокал.«Откроем, Арлекин, окноНа темный наш канал.Смотрите, тишина кругом…Как сонный страж, – луна.Лагуна томным, лунным сномИ негою полна.Умолкло эхо серенад,Толпы нарядной гул.Осенней влагой дышет сад,В саду Амур уснул».«– О, маска! я не Арлекин.Я – тень забытых снов.Из снежных голубых равнинНа твой пришел я зов».«От вас исходит свет луча» —В ответ раздался смех.Коснулись две руки плеча.И бог любви утехВ саду проснулся и стрелойДва сердца вмиг пронзил.Дыханьем, пламенной игройОн двух соединил.Идут бессвязные слова.В тумане алом ум.Кружится сладко голова,А в сердце странный шум.
«Тобою я не встречен…»
Тобою я не встречен.Сжимает сердце жуть.Я весел был, беспечен…Теперь пустынен путь.Плывут ночные тени.Летают злые сны.Ночь, полная сомнений,Без звезд и без луны!Над водами лагуныТуман повис седой.Натянутые струныНарушат ли покой?Встают и где-то таютСтаринные мосты,И страхи замираютВо мраке пустоты.Гондола к дальней целиНи медлит, ни спешит.О сердце, не во сне лиТоска меня томит?Ответ я слышу ясный:– Ты к пристани причаль,Твой путь, как ночь, опасныйСулит одну печаль.Венеция, лето 1911 г.
«Miracoli! с высокого дворца…»
Miracoli! с высокого дворца,Из окон я библиотекиТвой вижу силуэт, как тень лица,Уснувшего, любя, навеки.И мост, и призрачный канал,Молитвы старых колоколен,И ряд пустынных, сонных зал,Где я брожу, любовью болен.Колонны, мраморный балкон,Молчат аккорды клавесина.Вот маска, веер и роброн,Часы – у черного камина.Портреты предков и дожей,Парчи великолепной складки,Старинных кружев, фонарейИ люстры бронзовой остатки…Всё это жило для любви,Дыша канцонами и страстью.Miracoli! в моей кровиПочти уж нет ее, к несчастью…
«Последний день приходит карнавала…»
Последний день приходит карнавала,Я с каждым часом становлюсь грустней,Любовь меня к балкону приковала,Любовь меня пытает много дней.В вечернем небе зарево пожара.Последний луч на мраморе дворцов.Я сердцем жду безропотно удараИ слышу тихий и упорный зов.Гондолы след – серебряная лента,С лиловой шляпы улетает <sic!> вуаль.Как вор, урочного я жду момента,Как страж, свой взор я устремляю вдаль.Но нет и нет! тревожней миг за мигом!Пишу письмо, безумное, как бред,Начало лжи, таинственным интригам,Предчувствие возможных близких бед.Последняя, в объятьях карнавала,Нисходит ночь, на ухо шепчет мне:«Вынь роковой любви из сердца жало,Чтоб не гореть на медленном огне».Но я отверг совет. Смеясь и плача,Я принял вызов смелый и слепой.Победа ли, позор ли, неудача? —Мне все равно: молясь, вступлю я в бой.Венеция
«Опять в palazzo Morosini…»
Опять в palazzo Morosini,По темной лестнице, за мной,В плаще и в маске, бледно-синийВосходит тихо призрак твой!Тяжелый ключ имеет каждый.В замкe старинном ржавый звукВ глухую полночь слышен дважды,Как эхо в сердце, полном мук.Твой звонкий шаг в просторных залахПочти сливается с моим.Свинец в плечах, в ногах усталых,И жест руки неуловим.Идем туда: к последней двери.Я приглашаю. Я зову.В любовь, как в грех прекрасный, верю,Любя во сне, как наяву…Вот кресло и камин. Я сядуНа мраморном полу у ногТого, кто дал мне выпить яду,Кто был со мной суров и строг.Мне слов не надо. Не забудуСвятых и пламенных речей,Звучавших раз в угоду чуду,Исторгших слезы из очей.Позволь обнять твои колени.Склонись, о предок мой, ко мне…Соединятся наши тениВ последней, вечной Тишине.Венеция, осень 1912 г.