Я слыхала, что упорно и давноОпускается Венеция на дно.В Адриатику, в прозрачность, в синеву,Опускается не в дреме – наяву.Слишком людным стало море, и оноРаскачало тишь лагун. Уйдут на дноКолоннады, серенады, мгла времен,Ярость мавров и безвинность Дездемон…Ваша правда, в мире все на срок даноИ всему идти когда-нибудь на дно,Но должны ж мы что спасаемо – спасти,Может, можно где-то денег наскрести?Может, можно. Хрупкий город!.. Жизнь мояНе пускала меня в странные края.Не видала я Венеции в глаза.Что мне в ней!.. Спасти ее нельзя?В доме тихо. Дождь. В окне почти темно.Опускается Венеция на дно.1970 г.
Леонид Собинов
Венеция (в закоулках)
Вечером узкими, темными каналамиПлыли мы, как призраки, в г'oндоле,Знакомясь с местными анналами,Колокольный слыша звон в дали.Мерный скрип весла всплескамиРазбил мертвую тишину пережитого;Льется вода с весла блестками,Как цветы на могилу забытого.Перед нами окно светится картиною:Внутри старец тешится скрипкою;Ваш дворик с темно-зеленой куртиноюПодарил нас своею улыбкою.Вдруг очаг вспыхнул в окне булочной,Внутри тенью кто-то мелькнул спокойною.За углом смехом рассыпался гул ночной,Воздух пахнет водою застойною…Еще утром был в музеях, в соборе яВзволновался чудесными красотами,Но и в переулках, как и там, история,Наверно, чьими-то сохранена заботами.7–8 октября 1933 г., Венеция
Венеция (на площади)
Длинная лысинка на небе обозначилась,Небо такое темное, небо такое синее:Это луна, протестуя против безбрачия,Растаяла в облаке инеем.И вдруг снова лунноблиннаяБледная половинка в небе катится,А полоска лысинки длиннаяУж не полоса, а каракатица.Гуляют по площади Марка жители,Гуляют важно и с убеждением:Раньше здесь были всякие дожи да правители,На которых глядели с угождением.Куда же пропала красота бывалая,Достойная редких образов творчества?Хотя бы одна полоска зари нежно-алаяСреди безрадостного богоборчества!!И впрямь, как из луны каракатицыИз былой красоты растет безобразие…А люди думают, что демократия,Иначе их назовут: «Азия»!!!7–8 окт. 1933 г., Venezia
Николай Соколов
«В сумрак безмолвной лагуны…»
В сумрак безмолвной лагуныЧья-то гондола плывет,Плачут печальные струны,Кто-то в тумане поет…Прошлого светлые грезыНовой печали полны…Вянут весенние розы,Гаснут весенние сны…1897 г.
Сергей Соловьев
Венеция
Лазурь и свет. Зима забыта.Канал открылся предо мной,О край прибрежного гранитаПлеща зеленою волной.Плыву лагуною пустынной.Проходят женщины с корзинойПо перекинутым мостам.Над головою, здесь и там,Нависли дряхлые балконы,И пожелтевшую ступеньЛаскает влага. Реет теньИ Порции, и Дездемоны.Всё глухо и мертво теперь,И ржавая забита дверь.Где прежних лет моряк отважныйСпускал веселые суда,Всё спит. На мрамор, вечно влажный,Сбегает сонная вода.И, призрак славы не тревожа,Угрюмо спят чертоги дожа;Их окон черные кресты,Как мертвые глаза, пусты.А здесь блистал на шумном пиреВеликолепный, гордый дож,И укрывалась молодежьНа тайном Ponte di Sospiri [574] ;И раздавался томный вздох,Где ныне плесень лишь да мох.Венецианская лагунаКак будто умерла давно.Причалил я. В отеле LunaИ днем все тихо и темно,Как под водой. Но солнце яркоБлестит на площади Сан Марко:И изумрудный блеск зыбей,И воркованье голубей,И, грезой дивною и дикой,Родного велелепья полн,Как сон, поднявшийся из волн,Златой и синей мозаикойСияет византийский храм…Ужели правда был я там?Здесь, с Генуей коварной в споре,Невеста дожей вознеслаСвой трон, господствуя на мореМогучей силою весла.Здесь колыбель святой науки!Здесь Греции златые звукиВпервые преданы станкам.Здесь по роскошным потолкамБлистает нега Тинторетто.Без тонких чувств и без идей,Здесь создавалась жизнь людейИз волн и солнечного света,И несся гул ее молвыВ пустыни снежные Москвы.Я полюбил бесповоротноТвоих старинных мастеров.Их побледневшие полотнаСияют золотом ковров,Корон, кафтанов. Полны ласкиВоздушные, сухие краскиКарпаччио. Как понял онУрсулы непорочный сон:Рука, прижатая к ланите…Невольно веришь, что досельБезбрачна брачная постель…А море, скалы Базаити!Роскошный фон Ломбардских странИ юный, нежный Иоанн.О город мертвый, погребенный!Каналы темные твоиИ ныне кроют вздох влюбленныйИ слезы первые любви.В тебе какая скрыта чара?Давно канцона и гитараНе будят сонные мосты,Но так же всех сзываешь тыДля чистых грез и неги страстной.Твой ветер освежил мне грудь,Он шепчет мне: «Забудь, забудьВиденья родины ужаснойИ вновь на лире оживиПреданья нежные любви».
574
Здесь допущена историческая ошибка. (Прим. автора.)
Венеция
Былое, словно сон тяжелый,Рассеялось. Рожденный вновь,У ног твоих, под плеск гондолы,Я видел небо и любовь.И ты как будто узнавалаТебе знакомую страну,Зеленоструйного каналаСледя блестящую волну,Заливши грудь – белее снега —Ручьями кудрей золотых…И неожиданная негаВосторгов, первых и святых,Блаженно искрила зеницы.Поверив невозможным снам,Я целовал твои ресницыИ к влажно-рдеющим устамСклонялся жадными устами,И пил из них в ночной тишиИ опаляющее пламя,И весь эфир твоей души.Жизнь отходила, замирала…Казалось, мы с тобой давноВ лесу подводного кораллаИ тихо зеленеет дно.Весь мир мучительных виденийКак будто навсегда исчез,И над струями – точно тени —Карпаччио и Веронез.И в этом царственном затонеТы ощутила ночью тойВ усталом от восторгов лонеБиенье жизни молодой.Одна, сама того не зная,Покинув светлый горний мир,Душа спустилась нам роднаяНа наших упоений пир.О нет! Недаром ты со мноюУпала на глухое дно!Все, все мятежное, земноеИскуплено, воплощено.Из темно-жгучего желанья,Из вечной ночи без лучейВосходит новое созданьеИ новая лазурь очей.И богомольно я не смеюТвоих коснуться милых ног,И той не назову моею,Которую отметил Бог.
Валентин Сонгайлло
Баркаролла (песнь венецианских лодочников)
Над пучиной морскойТихо блещет луна…Ночь волшебства полна,И незыблем покой.Над волной голубойТихо лодка скользит, —Гондольер молодойОдинок в ней сидит.Он нахмурил чело,Затуманился взор…«Что, иль жить тяжело,Или давит простор?Или сердце в грудиСтало биться сильней,Или нету путиК сердцу милой твоей?»Гондольер тут запел…По сребристым водамПесни звук полетел,Эхо вторит мечтам.Песнь его не сложна,Песнь не блещет красой,Тихой грусти полна,Обливаясь слезой.Баркароллы словаНежной страстью звучат,Как морская волнаНад пучиной кипят.«Где то донна моя,Что в гондоле катал,Точно птица летяЧерез спящий канал.Ночь была как сейчас:Тот же звезд хоровод,Тот же вечера часУсыплял говор вод.И она предо мнойКак богиня сидит,И небесной красойОбраз дивный блестит.Цвет златистых кудрейИ при звездах горит,Блеск прелестных очейЛегкой дымкой покрыт.Как немой я сижу,Очарован я ейИ очей не свожуС девы чудной моей.А гондола, скользя,Мчаться вдаль не спешит;Точно счастье деля,Миг свидания длит.Как ни силюсь тянутьЧас любви дорогой,Но окончен наш путь,Этот путь роковой.И с тех пор в час ночнойВыезжаю сюда,И мечтаю о той,Кто ушла без следа».А над гладью морскойТак же светит луна, —Ночь волшебства полнаИ незыблем покой.
А. Степной
На венецианском канале
Воды тихого каналаЧуть-чуть плещут о ступени,Тишиною всюду веет,Всюду нега, много лени.Не звенят напевно весла —Днем гондолы без работы —И пока царят повсюдуПовседневные заботы.Но на миг венецианкаЗамерла в мечтах мятежных,Позабыла труд докучныйС рядом скорбей неизбежных.В каждом сердце – тайна жизни,В каждом сердце есть загадка.И к любимому, быть может,Грезы рвутся с негой сладкой.Может быть… А гладь каналаДремлет тихо и спокойно,Воздух солнечный и жгучийОбвевает тело знойно…
Виктор Стражев
«Мерной зыбью закачала…»
Мерной зыбью закачалаВ черной гондоле волна.В глуби сонного каналаТихо плещется луна.Спит Ca d’Oro. Трепет лунныйЛег на мрамор кружевной.За Риальто – рокот струнный,На пьяцетте – гул ночной.А над гондолой – сверканьеБелоснежного крыла.– Милый! Милый! – И молчанье…Плеск размеренный весла.Вся укрыта шалью черной.Вся – как тихая свеча.Сердце клонится покорно…Очи страсти – два меча.Слов не надо. Вся – во взоре.Тишина души хрупка.– Дальше! К Лидо! – Близко море.И плывут, плывут века.Firenze, 8 июля 1907 г.Москва, 19 июля
Венецианские ночи
Едва Гигантов звон чугунныйЗамрет, на piazza, в вышине —Как снова полночь в зыби луннойСтруит свой яд – и горе мне!Я жду в томленьи необорномИ тот же ясно вижу сон…– – —Идет, идет, под маской, в черном,Она идет из-за колонн.Дает мне – тайно – знак условный.Проходит. Ждет. И мы – идем.Украдкой – поцелуй бескровный…Piazzetta. Гондола. Плывем.Опять колышет веер звездныйВолну и черную любовь.И мы плывем – плывем над бездной,И сердце слышит – смерть и кровь!Глядит безумными глазамиЕе безумная мольба.И гондольер стоит над нами,И нем, и властен, как судьба.Как гробы – мертвые palazzo.Канал – в забвенье вечный путь.О, сладко, сладко целоватьсяИ тихо никнуть к ней на грудь!—«Скорей! скорей!» В железной дверцеКлюча чуть звучен легкий щелк.«О милый! милый!» Слышу в сердцеЕе шуршащий черный шелк.Ступени. Зал. И лунных прядейВ холодном мраморе игра.Подвески люстр горят в мириадеЛучистых искр из серебра.Опять! «О, нет! не бойся, милый!»В пустынном зале – черный гроб.Целует нежно и унылоЛуна высокий строгий лоб.В груди – я вижу ясно-ясно! —Мерцает сталью рукоять.И он, мертвец, одетый в красном,Он дышит, медленно… опять!«О, нет! его не бойся, милый!Он будет мертвым до утра».Влечет. Нейти за ней – нет силы!А в белом мраморе игра.И холодней, чем мрамор белый,Ее влекущая рука.Пылай, мой сон оледенелый!Сжигай, ты, смертная тоска!—За дверью – спальня, в черном крепе.В окне – луна и тишина.И тишина душна, как в склепе.И смерть со страстью сплетена.Ах, знаю: вновь не снимут маскиЛюбовь и тайна до утра!И вновь в холодном теле ласкиКак пламя ярое костра.Ах, знаю! знаю! длится то же,И сердце слышит – смерть и кровь.На пышном красном лунном ложеПылает черная любовь.А рядом, в зале, за стеною,В гробу, и в красном – он, мертвец.«Нет! нет! Не встанет под луною!»И смутно брезжит наконец!Но лишь последнему объятьюЯ отдаю последний стон —В дверях, с погрудной рукоятью,Стоит – из гроба красный сон!О, кто-то слышит, верно, где-тоТогда двойной мгновенный крик!– – —Лежу. На piazza. Муть рассвета.День подымает синий лик.2–28 декабря 1910 г.
Василий Сумбатов
Венецийский вечер
Золотой Буцентавр зариЗатонул среди синей лагуны.В древний колокол бьют звонари.Волны шепчут старинные руны.Много дожеских перстней на дноВстарь упало в лагунном просторе,Но теперь овдовело давноВенецийское яркое море.А на набережной толпаНаслаждается вечером ясным,Для былого глуха и слепа,К сказу волн, как всегда, безучастна.Все пропитано солнцем кругом, —От прогретого мрамора жарко.Голубиная стая ковромЗастелила всю площадь Сан-Марко, —Подвижной сине-сизый узорС серебристо-зеленым налетом,Резкий звук – и взметнулся коверНастоящим ковром-самолетом.Снова бронзовые звонариВ старый колокол бьют молотками.Засветились вокруг фонари,Поползли по воде светляками.Под колоннами – музыки гул,Там все гуще толпа засновала.Яркий месяц на площадь взглянул,Будто выплыл с Большого канала,Ярче, выше, – и, вот, по углам,Посинев, разбегаются тени,Луч скользит по крутым куполамИ считает у лестниц ступени.Все зажег его пристальный взгляд —Колокольню, узоры порталов,Черных гондол у пристани рядИ столбы разноцветных причалов.Раззолочен и рассеребренВесь дворец ослепительных дожей…Этот вечер запомню, как сон —На волшебную сказку похожий!