Чтение онлайн

Горло, легкие, желудок и ноющий живот, будто крупнокалиберным песком засыпает. Дерет до боли.

Я не могу вдохнуть. То, что попадает в ноздри, больше походит на цемент, чем на кислород.

Гребаный Левиафан!

— Я тебя ненавижу! — вывожу обиду через гнев. Только так справляюсь. — Ненавижу!!!

— Мне побоку, Филатова, — долбит подонок, с особой тщательностью пережевывая мою фамилию. — Браслет верни. Он дорог.

— Да мне… — сычу, практически выплевывая слова. Сама ими давлюсь. Приходится остановиться, чтобы с шумом перевести дыхание. И добить: — Мне от этого ни холодно, ни жарко! Ничего возвращать не собираюсь!

Он сжимает челюсти, грубо отпихивает меня в сторону и, подорвавшись на ноги, берет штурмом мой шкаф.

Естественно, я зверею.

С разгону громиле на спину заскакиваю. В попытках оттащить ничем не гнушаюсь: царапаю, дергаю за волосы, безобразно луплю. Ладони то печет, словно раскаленного металла качаюсь, то дерет, будто о колючую проволоку вспариваю.

Сердце гремит так, что Егорыныч, должно быть, чувствует через хребет.

Но… Это мелочи! Главное — не сдаваться!

— Не найдешь!.. Не получишь!..

— Ах ты, бешеная щебетуха! — рявкает Егорыныч, хватая меня за запястья. Стискивает так сильно, что в кончиках пальцев возникает горячая пульсация. — Думаешь, я с тобой церемониться буду?

С последним вопросом ловко скидывает со спины. Я, словно поймавшая вихрь, по заданной им траектории лечу на кровать, сбивая задом подушку.

— Ты больной?!

Едва это выцеживаю, он рядом оказывается.

Черт… Черт… Черт…

Догадываюсь, что видит. Пытаюсь опередить. Но он действует быстрее — только я поворачиваюсь, его ладонь, заставив резко оцепенеть, ныряет мне за спину и подхватывает браслет. Подхватывает и с жестким блеском в глазах щелкает меня им по носу!

Рычу и дергаюсь, чтобы отобрать.

Ублюдок ржет и возносить руку так высоко, что встань я даже на ноги, не дотянусь.

Но я все равно вскакиваю. Тянусь, шатко подбираясь ближе. Мы сталкиваемся грудью, дыханием… Мгновение, и кажется, что кислород в комнате окончательно закончился. Только гребаный смех Нечаева — низкий и злой — глухо бьет в лицо и колет кожу острыми иглами.

Сердце падает. Падает, как какая-то проклятая программа. Виснет. Уходит в ступор.

— Мерзкий гамадрил, — высекаю по слогам.

— А ты — буйная мелюзга, — отбивает Егорыныч.

Выпрямляется и с демонстративным спокойствием цепляет треклятый браслет на запястье.

— Спокойной ночи, — прощается со скрипом.

И, опалив напоследок варварскими глазищами, подбирает мобильник и идет, черт бы его побрал, к двери.

Мое сердце, выдавая чудеса восстановления, поднимается, но как-то неровно встает. Господи, будто боком валит.

«Если его кто-то увидит…» — мысль обжигает таким страхом, что я не сразу решаюсь броситься следом.

Когда же решаюсь, не нахожу Нечаева в квартире. О том, что он был у нас, к счастью, лишь распахнутое настежь кухонное окно кричит. Ну и мои растрепанные нервы, безусловно.

Только я проворачиваю ручку, сзади гремит сонный голос отца:

— Ты что здесь делаешь посреди ночи?

Я, блин, чуть со стула не падаю.

— Господи… Папа… — шепчу, прижимая к груди ладонь. — Я впускала кота. Нагулялся, пришел, драл раму…

— Вот же ж бродячая морда… — ворчит, потирая глаза. — На улице минус десять, а он таскается…

— Ага…

Апрель третьего года войны.

В музыке я полный нуб. Это, если че, чистосердечное.

Фигня, что оптом в трех классах числюсь: скрипка, фортепиано, хор. Во все три не по доброй воле влез. Тупо из-за Филатовой. Нужно же находить точки давления. Война — штука энергозатратная, требует тесного взаимодействия. Как грится: друзей — рядом, врагов — еще ближе. Живу по этой формуле. Держу Немезиду в зоне крепкого контакта, чтобы на контроле был каждый чих.

И похрен, что чем короче дистанция с ней, тем дальше ухожу от себя. Тяну эту зависимость, как озверевшая скотина. Другой не надо.

Лямбда.

А то, что меня до сих пор не выперли из музыкалки — чудо, как оно есть. Моей заслуги — ноль целых, фиг десятых. Отвечаю. Мозг что на старте нотный ряд за китайский ребус принимал, что сейчас — спустя два с лишним года. С — стабильность. Зато могу отличить скрипку от балалайки. А еще скрипку Филатовой от всех остальных в классе.

М-да. Талант от Бога.

Тут уж, понимаете ли, кому что дано.

— Агния, милая, сыграй-ка этот фрагмент в качестве примера, — выписывает педагог после очередного разбора.

«Милая… Ага, милейшая…» — дроблю с издевкой мысленно.

«Милая» среди нас вроде первой ракетки, только со скрипкой. Черт знает, говорят ли так про музыкантов, я смысл по фактам передаю.

И пес с ним, даже не пытаюсь делать вид, что залипаю в свой долбаный пюпитр [17] . Прижав к губам кулак, с откровенной наглостью наблюдаю за тем, как шикарная, словно редчайший музейный экспонат, статуэтка — Агния, чтоб ее, Филатова — сходит со своего места и, качая пространство, форсит в центр класса.

Поворот у цели, вестимо, полон пафосного шарма. Это же Немезида. Как без ажиотажа? Длинные темные пряди эффектно поднимаются в воздух и не менее эффектно оседают, плавно растекаясь по идеальной рубашечке космической бестии.

— Понесло крылатые качели. Оркестр на привале. В раскрутке ярмарка тщеславия, — заряжаю скучающим тоном. Филатова тотчас забывает о своем, как обычно, неустойчивом решении морить меня игнором до скончания века. Дернув головой, таким злющим взглядом режет, что в моих венах мигом закипает кровь. Закипает и сворачивается. Но наружу я последствия этой дичи, ясное дело, не вывожу. Сохраняя сугубо профессиональную небрежность, пилю дальше: — Всем вторым номерам приготовиться: ща первая скрипка рубанет мастер-класс по самолюбованию. Держите пюпитры, чтоб не сдуло.

— Егор… — мягко журит меня педагогиня, тогда как класс ржет. Не такие уж они и зануды, скажу я вам. — Чего вы, молодой человек, так упорно добиваетесь? — вопрошает с хитрым прищуром.

Филатова продолжает полыхать. Я тоже, но при этом держу фасон.

— Кто знает… — хриплю, лениво сдвигая плечи назад. — Может, жду, что самая уникальная скрипка покинет насест, преодолеет трескучее пространство и совершит попытку пришвартоваться о мою голову. Было бы занятно.

Класс гогочет.

Каролина Натановна улыбается. Это вам не учиха по пению. Та меня с натугой выносит. Перманентно бухтит: то я в хоре давлю громче всех, то юмор ей мой помойный. Сутулая кляча будто не понимает, что эти психи меня только подзадоривают. Ясен пень, не так, как взгляды лакшери-мыльницы, но все же.