Чтение онлайн

Он не договорил, но и так было понятно. Артём притащил в дом не просто беглого раба, а беглого раба-убийцу. И заплатил за это удовольствие пять тысяч золотом.

Феликс молчал, но в голове уже выстраивалась цепочка последствий.

Долговой рынок и работорговля — это разные вещи, и разница между ними огромна. Должник отрабатывает срок и уходит свободным, это законно и никого не смущает. Раб же принадлежит хозяину навсегда, а чтобы не сбежал и не взбунтовался, его ломают, выжигают волю, превращают в послушную куклу. В Империи за такое вешают, и правильно делают.

Артём пришёл на долговой рынок и купил должника. Всё законно, всё по правилам, при свидетелях и с документами. Только вот должник оказался рабом, и теперь люди могут сказать, что наследник дома Морнов участвовал в работорговле.

Конечно, любой разумный человек поймёт, что это недоразумение, что Артём не знал о клейме, что его обманули и никакого умысла не было. Но разумные люди редко делают погоду при дворе. Погоду делают те, кто умеет использовать чужие ошибки, а эта ошибка была слишком сочной, чтобы её упустить.

— Я хотел решить это тихо, — продолжал Засыпкин, не замечая, как изменилось лицо собеседника. — Выкупить химеру, вернуть в Союз, замять дело, пока слухи не расползлись. Предложил хорошие деньги. Но ваш брат…

— Всё равно отказался, — произнес Феликс ровным голосом.

— Наотрез. Сказал, что это его собственность и никому её не отдаст. Чуть ли не с кулаками на меня…

Магистрат продолжал что-то говорить, но Феликс уже не слушал.

Его собственность. Конечно. Артём получил новую игрушку и вцепился в неё мёртвой хваткой. Как всегда. Не думая, чем это обернётся для семьи, для рода, для тех, кому потом разгребать последствия его упрямства.

Что бы ни думали родители, ничего не изменилось. Те же порывы, та же безответственность, то же детское «хочу и буду», только ставки выросли.

— Десять тысяч золотых, — голос Засыпкина пробился сквозь мысли.

Феликс поднял взгляд. Магистрат смотрел на него с выражением человека, который выкладывает последний козырь и очень надеется, что он сработает.

— Я готов заплатить вдвое больше, чем ваш брат потратил. За химеру, без скандалов и проверок. По-семейному, так сказать.

Феликс позволил себе улыбку краем губ. По-семейному — хорошее слово для такой сделки.

Десять тысяч за решение проблемы, которую Артём сам себе создал. Щедрое предложение, даже слишком щедрое. Магистрату явно очень нужна эта химера, и Феликс не сомневался, что причины у него свои, причем совсем не такие благородные, как он пытается изобразить. Но это было неважно. Важно другое: появились деньги, повод для разговора и рычаг давления.

Угрозы с Артёмом никогда не работали, брат только упирался сильнее. Давить нужно на другое: на репутацию рода, на семью, на будущее, которое он своим упрямством ставит под удар. Напомнить, что его глупость бьёт не только по нему самому, и дать понять, что Феликс приехал помочь, а не навредить.

Феликс откинулся в кресле и побарабанил пальцами по подлокотнику, обдумывая услышанное. За окном кабинета уже темнело, и слуга неслышно вошёл, чтобы зажечь свечи. Огоньки заплясали по стенам, отбрасывая длинные тени на охотничьи картины.

Засыпкин ждал ответа, и ждал плохо. Ёрзал в кресле, то и дело промокал лоб платком, бросал на Феликса быстрые взгляды и тут же отводил глаза. Нетерпение и страх в равных долях, и это было хорошо. С такими людьми легко работать.

— У вас есть полномочия привлекать имперскую гвардию? — спросил Феликс.

Магистрат моргнул и на мгновение замер с платком у виска.

— Гвардию? Да, разумеется, для поддержания порядка в городе… но я не совсем понимаю, к чему вы…

— Пусть арестуют моего брата.

Засыпкин поперхнулся воздухом и закашлялся. Феликс подождал, пока тот справится с собой, и продолжил тем же ровным тоном:

— По обвинению в работорговле. Вы сами только что рассказали мне о клейме на химере и запросах из Союза. Этого достаточно для задержания.

— Но… господин Морн, ваш брат… он тоже Морн, и если это станет известно…

— Не станет. Я не говорю о настоящем аресте и настоящем суде. Мне нужно, чтобы брат понервничал и подумал о том, что его ждёт, если дело зайдёт слишком далеко.

Он замолчал, давая магистрату время осмыслить сказанное. В маленьких глазках появилось понимание, а следом за ним — облегчение человека, который боялся худшего и вдруг понял, что всё обойдётся.

Феликс помнил, каким Артём был в детстве. Когда отец повышал голос, старший брат бледнел и отводил взгляд, а плечи сами собой поднимались к ушам, словно он пытался стать меньше, незаметнее. Однажды отец отчитал его за какую-то провинность при гостях, и Артём потом три дня не выходил из комнаты, сказавшись больным. Три дня из-за нескольких резких слов. Перспектива имперского суда напугает его куда сильнее.

— Отправляйте гвардейцев сейчас, — сказал Феликс. — Пусть найдут брата и приведут сюда под конвоем.

Засыпкин поднялся, выглянул за дверь и отдал распоряжения слуге. Феликс слышал, как тот торопливо затопал по лестнице вниз, а магистрат вернулся на место и принялся суетливо перекладывать бумаги на столе, изображая занятость.

Феликс пересел в кресло у камина и вытянул ноги к огню. Сапоги до сих пор не просохли после той проклятой лужи у ворот, и теперь от них шёл пар с лёгким запахом мокрой кожи. За спиной Засыпкин что-то бубнил слуге про вино и закуски для гостя, потом зашаркали шаги, хлопнула дверь, и в кабинете стало тихо.

Огонь потрескивал, отбрасывая на стены рыжие блики. Феликс смотрел на пламя и прокручивал в голове предстоящий разговор, подбирая слова и интонации. Артём упрямый, это правда, но он не идиот и никогда им не был.

Когда он увидит конвой, когда поймёт, что даже родной брат не собирается его выгораживать, он отступит. Поупрямится для вида, поворчит, может даже скажет что-нибудь резкое, но в итоге отдаст птицу, заберёт деньги и уедет в свою академию. А через месяц-другой он сам поймёт, что легко отделался.

Всё просто. Всё уже сто раз продумано.

За окном проскрипела телега, и где-то вдалеке залаяла собака. Обычные звуки обычного провинциального вечера. Феликс поймал себя на том, что прислушивается к ним слишком внимательно, и заставил себя расслабить плечи.

Он знал Артёма всю жизнь. Знал, как тот бледнеет от резкого слова, как прячет взгляд, когда отец повышает голос. Помнил, как старший брат три дня не выходил из комнаты после того случая на приёме, когда отец отчитал его при гостях за какую-то мелочь. Артём всегда был таким: мягким, нерешительным, неспособным держать удар.