Чтение онлайн

И станет бояться ещё сильнее, потому что нет ничего страшнее врага, который притворяется идиотом. Особенно если ты уже решил, что он гений.

Так что правда мне не поможет, а вот ложь, в которую Щербатый сам хочет верить — очень даже. Осталось только эту ложь правильно упаковать и подать под нужным соусом.

— Знаешь, что меня удивляет? — сказал я наконец, и Щербатый весь подобрался, будто пёс, услышавший команду. — Размах твоих… ответных мер.

Скользнул по нему даром. Самодовольство поползло вверх, к сорока процентам. Клюнул. Думает, что я оценил его стратегический гений.

— Сжечь лавку, избить человека, отправить целый отряд, — я покачал головой с выражением сдержанного одобрения. — Решительно. Даже дерзко, я бы сказал.

Самодовольство подскочило до пятидесяти. Он буквально надулся от гордости, расправил плечи, и на секунду мне показалось, что сейчас начнёт мурлыкать. Местный царёк, которого погладили по головке за удачную выходку. Если бы у него был хвост — вилял бы так, что сносил мебель.

Господи, как же легко с ним работать. Даже неловко как-то.

— Правда, методы… — я сделал паузу и слегка поморщился, будто надкусил лимон. — Грубоватые, если честно. Мой отец предпочитает изящество — точечные удары, тонкую работу, а не удары магическим огнём по воробьям.

Самодовольство рухнуло, будто кто-то выбил табуретку из-под висельника. Появилась неуверенность, процентов пятнадцать, и она росла на глазах. Щербатый вдруг сообразил, что его «демонстрация силы» могла выглядеть не грозно, а… по-деревенски. Как если бы он пришёл на великосветский приём в навозных сапогах и с вилами наперевес.

Я полез за пазуху, достал кинжал и покрутил в пальцах, давая свету поиграть на лезвии. Тот самый, который мне оставили с запиской. Северная сталь, рукоять из кости морского зверя, серебряная инкрустация — вещь дорогая и красивая, за такую на рынке золотых пятьдесят отвалят не торгуясь.

— Кстати, благодарю за подарок, — сказал я, продолжая разглядывать клинок. — Мастерская работа. Приятно иметь дело с человеком, который понимает толк в хорошем оружии.

Щербатый уставился на кинжал, потом на меня, и я внимательно следил за его лицом. Недоумение — шестьдесят процентов. Настороженность — сорок. Никакого узнавания в глазах, вообще никакого, ни малейшего проблеска понимания. Он явно пытался сообразить, о чём я говорю, и у него не получалось.

— Какой… подарок? — спросил он наконец, и в голосе звучала искренняя растерянность. — Я тебе ничего не посылал.

Так-так-так. А вот это уже интересно.

Щербатый не присылал нож, а значит записка с угрозами «вечером ты за всё ответишь» не от него. Он вообще не понимает, о чём речь, и это не игра, не притворство — дар показывал чистое недоумение без примеси лжи.

Тогда от кого?

Я перебрал в голове события последних дней и не нашёл ничего, за что мне могли бы угрожать дорогим кинжалом незнакомые люди. Разве что… нет, ерунда. Или не ерунда? Может, это вообще не связано с ночными похождениями? Может, я успел кому-то насолить ещё раньше, и просто не помню? Или это какие-то старые долги прежнего владельца этого тела, о которых я понятия не имею?

Слишком много вопросов и ни одного ответа. Замечательно. Просто замечательно. Мало мне было Щербатого с его теорией заговора — теперь ещё и неизвестный доброжелатель с ножами и записками.

Я убрал кинжал обратно за пояс, не меняя выражения лица. Щербатый проводил его взглядом и снова посмотрел на меня, явно ожидая объяснений, но я не собирался ему ничего объяснять. Пусть гадает. Пусть думает, что это была какая-то проверка, часть великого плана Морнов. Ему полезно понервничать, а мне полезно сохранить репутацию человека, который знает больше, чем говорит.

Разберёмся с этим потом. Сейчас есть дела поважнее.

— Теперь к делу, — голос стал жёстче, и Щербатый невольно выпрямился в кресле, мгновенно забыв про загадочный кинжал. — Твои люди сейчас громят точки Кривого. Это прекращается немедленно.

— Погоди-ка…

— Я не закончил.

Он заткнулся. Вот так, без криков и угроз. Просто три слова, сказанные правильным тоном. В прошлой жизни этот фокус работал на особо борзых учениках, которые думали, что могут перебивать тренера. Оказывается, на криминальных авторитетах он работает ничуть не хуже.

— Резня посреди города — это внимание, — продолжил я размеренно, будто объяснял очевидное не слишком сообразительному ребёнку. — Внимание — это расследование. Расследование — это вопросы. Вопросы — это проблемы. Ни мне, ни моему отцу проблемы не нужны.

Пауза. Взгляд в глаза и уже куда тише:

— Пока что.

Два слова, но Щербатый услышал в них целую симфонию. «Пока что» означало планы. Большие планы. Планы, в которые он, мелкая сошка с окраины Империи, случайно влез своими грязными сапогами.

Страх подскочил до шестидесяти пяти процентов. Это хорошо, но мало.

— Отзови людей, — сказал я. — Сейчас же.

Он заколебался. Я видел эту борьбу на его лице, будто наблюдал за двумя пьяными, которые никак не могут решить, кому первому лезть в драку. Гордость против страха. Репутация против инстинкта самосохранения. Отозвать людей — признать поражение перед всем городом. Не отозвать — огрести неизвестно чего от неизвестно кого.

— Или, — я откинулся в кресле и позволил себе лёгкую улыбку, — можешь не отзывать. Твоё право. Тогда я выйду отсюда, вернусь к Кривому, и мы вдвоём решим, что делать с человеком, который объявил нам войну.

Страх в нём резко подскочил, и я, раз уж пошла такая пьянка, решил добавить ещё немного давления.

— А потом напишу отцу, — продолжил я тем же спокойным тоном. — Расскажу про твою… инициативу. Про то, как ты решил «показать зубы» его сыну, сжёг лавку и избил его людей. Подробно расскажу, со всеми деталями. Отец любит детали.

Страх перевалил за семьдесят пять процентов, и я видел, как Щербатый побледнел. Не образно побледнел, а реально — кровь отхлынула от лица, и веснушки проступили на серой коже, как ржавчина на старом железе.

— И тогда тебе придётся объяснять Родиону Морну, главе одного из двенадцати Великих Домов Империи, почему ты счёл возможным трогать его сына и наследника. Лично объяснять, глядя ему в глаза. Говорят, это незабываемый опыт, хотя мало кто потом может им поделиться.

Восемьдесят процентов страха. Решимость сдаться выросла до пятнадцати. Жалкие остатки гордости болтались где-то на пяти процентах и таяли на глазах, как снег на горячей сковородке.

Щербатый сглотнул, дёрнул головой в сторону двери и крикнул севшим голосом: