Врач фараона
Шрифт:
— Что? Крокодилий помет? — поморщившись переспросила девушка с возвратившейся вдруг смелостью. Заплаканное ее лицо сверкнуло брезгливостью избалованной богачки, а пухлые губы скривились в отвращении.
Остолбенев от такой наглости, Уджагорреснет едва сдержался, чтобы не крикнуть на эту дерзкую развратницу, а затем выпрямился и быстро зашагал в сторону выхода из храма.
— Не вздумай оскорблять Себека и, даже если боги не дали тебе достаточно ума, чтобы постичь его Величие — крокодилий помет ничто в сравнении с той скверной, какой ты оскорбляла свое лоно — строго и презрительно бросил он, не оборачиваясь.
***
— Что же, он правда так велик, как о нем говорят? — с недоверием спросила Меритнейт, обращаясь к Сетимесу, когда шаги Верховного Жреца удалились на почтительное расстояние. — По моему он всего лишь гордец! — презрительно хмыкнула она — и грубиян, к тому же…
— Т-с-с, что ты! — испуганно зашипел на нее Сетимес. — Он величайший врач, какого помнит Египет со времен Имхотепа… Однажды он даже исцелил немую и она вновь заговорила…
— Брось, Сетимес, такого не бывает — фыркнула Меритнейт. — Это, наверное, какой-то из ваших фокусов! Да-да, я кое-что о них слышала — она улыбнулась. Спектакль со слезами был окончен.
— А вот и нет! Поберегись говорить такие дерзости в стенах храма Великой Нейт, глупая… — возмутился старый жрец. — И послушай ка лучше! Как-то раз к нему привели девочку из очень знатного саисского рода — вкрадчиво начал Сетимес. — Все лекари лишь разводили руками, а её отец, верный военачальник фараона, был в отчаянии. Подумать только, немая дочь — несчастье для дома и вред для её Ка. Поговаривали, будто из-за какого-то спора о наследстве на неё наслал порчу завистливый родственник. Так что дело было весьма щекотливым, ибо затрагивало интересы двух весьма могущественных семей…
Изобразив скуку, Меритнейт присела и отвернулась, но покорно слушала бормотания жреца, ведь он помог ей.
— Так вот, лишь раз взглянув на нее, Уджагорреснет, да храни его Нейт, велел привести её в самое сердце святилища богини, куда впускают лишь Верховных Жрецов на рассвете. Воздух там всегда прохладен и густ от запаха спящего ладана. Он не стал трясти перед ней амулетами или читать заклинания, взывая о помощи к богам, как сделал бы любой другой жрец. Вместо этого, говорят, он совершил Нейт подношение, но не жертвой, а лишь собственным молчанием и водой из её священного колодца. Затем он сказал ее встревоженному отцу: «Успокойся, оставь здесь ту, что любишь, всего на одну ночь. Пусть спит она у подножия статуи. Нейт — ткачиха судеб. И если нить голоса девочки оборвана злой волей духа — богиня сможет связать её вновь. А утром уже и она сама скажет все, что нужно».
Меритнейт обернулась к старому Сетимесу, но все еще изображала на своем хорошеньком личике скуку, хотя в глазах ее уже мелькнул интерес.
— Многие жрецы в тот вечер слышали их разговор и, конечно, любопытству их не было предела! — продолжал Сетимес. — Уйдя в город они, как всегда бывает, распустили слухи, будто на рассвете в храме будет явлен знак для разрешения того самого спора о наследстве, так вредивший отношениям двух семей. И что знак этот придет через немую! Можешь представить — вся ночь прошла в тревожном ожидании... А на рассвете, когда первый луч Ра упал сквозь верхнее окно на лицо статуи Нейт, Уджагорреснет вошёл в святилище. Девушка та спала и её лицо было влажно от слёз — видимо она долго плакала. А на песке у самой её руки пальцем были начертаны четыре знака: «Он… меня… у… озера». Бессвязные, детские каракули — решил бы любой, но только не наш Верховный Жрец…! — Сетимес возбужденно взмахнул руками. — Он не стал будить девочку, а вышел к собравшейся у дверей толпе — родне обеих семей, и объявил: «Нейт явила. Голос украден и спрятан в месте, где отражаются небеса, но царит тишина глубин. Тот, кто виновен, носит в себе страх перед водой, что помнит его злой умысел! Но Нейт не даст его семье встретить следующий рассвет, если он во всем не признается — богиня разгневана и явила ясно, что не пощадит негодяев!». Голос Уджагорреснета тогда звучал ужасно страшно, так что все перепугались — с волнением продолжал Сетимес.
Меритнейт увлеклась и разглядывала старика, рассказывающего ей такую странную историю.
— И тут случилось то, на что никто не рассчитывал! — взмахнув руками продолжил жрец. — Представь только, двоюродный брат отца, главный истец в их споре за землю, побледнел, став белым, как стена храма. А его сын, юноша лет шестнадцати, вдруг сдавленно вскрикнул: «Она не должна была быть там! Я только хотел напугать её, ничего такого!». Потом он упал на колени и, задыхаясь от страха, признался всем, как год назад, в день их детской ссоры он, будучи ее старше и сильнее, подражал страшному ритуалу проклятия и запер девочку в заброшенном святилище у озера. Она, конечно, в ужасе пыталась выбраться, но было скользко и она упала, ударившись головой о каменную плиту с изображением молчащего ибиса-Тота. Юноша тот страшно боялся, что она всем расскажет про его поступок, но она не просто не рассказала — с того дня она вообще не могла заговорить…!
Мертинейт зачаровано слушала, широко распахнув подкрашенные сурьмой и синей краской глаза. Когда она моргала, на ее веках можно было увидеть блестки, рассыпанные по нежной коже юной девы, словно звезды на ночном небе.
— Голос к той девочке вернулся не сразу — рассказывал дальше жрец. — Но уже через три дня после того, как юношу отправили в храм Тота для совершения положенных наказаний и искупительных работ, а их семьи примирились, она впервые за год тихо сказала отцу: «Мне снилась богиня… А тот взрослый дядя попросил ее и она распутывала нити у моего рта…». — Меритнейт! Можешь ты вообразить себе такое…?
***
Ночная прохлада приятно щекотала кожу, окатив волной влажного, бодрящего воздуха с Нила. Бледный свет луны заливал огромный комплекс храма и дворца, надежно укрытый за толстыми стенами из полированного песчаника. Желая размять ноги, Верховный Жрец направился к ближайшей лестнице, чтобы подняться по ступеням и разогнать живительные соки в теле. Не хватало еще, чтобы каналы его сердца также закупорились, как у этого юноши, сына номарха, да храни Исида от такого несчастья!
Высотой в несколько этажей, стена дарила вид, радующий глаза любого хоть днем, хоть ночью. Внизу раскинулся Нил, громадной серебристой змеей несущий животворящие воды вниз, в сторону Верхнего Египта. Минуя низменности и оазисы, пустыни и пороги, с незапамятных времен он тянулся в бесконечность, исчезая где-то далеко за Нубийской пустыней.
Любой ребенок знает, что Великая река впадает в Вадж-Вер[10], но даже мудрецы не знали, откуда он берет начало. Он просто есть. Нил был всегда, он извечен, как и боги. И как люди, что кормились дарами его разливов, тысячи лет назад основав могучую цивилизацию, превосходящую все известные народы своей искусностью и знанием.
Любуюсь открывшейся перед ним панорамой, Уджагорреснет оперся на край стены руками. Прохладный гранит, местами перемежавшийся с плотным песчаником, приятно покалывал усталые ладони. Глаза жреца устремились вперед — туда, где звездное полотно сливается с сушей.
Серебряный свет луны заливал спокойные воды, словно зеркало отражающие каждое ползущее по небесной тверди облако. Набрав полную грудь прохладного воздуха, он отгонял от себя мысли о предстоящей беседе с Амасисом, что настырно лезли в голову колючим букетом шипов и разочарований.
Петубаст, дарованный Бастет… Не столько спасение, сколько странно знакомое лицо юноши не выходило из головы жреца. Где он мог видеть эти редкие черты прежде? Откуда?
Надвинувшись на бледный шар луны, огромное облако скрыло серебряный свет и, в неожиданно нахлынувшей темноте, Уджагорреснет инстинктивно поежился. Взглянув на небо, он с тревогой разглядывал темный силуэт небесной эссенции, в этот миг напомнившей своей формой раскинувшего крылья орла[11]. Громадного, мрачного и темного…