Чтение онлайн

— Если ты полагаешь так, то почему не сказал Дарию? — наконец тихо спросил Верховный Жрец.

— Потому что я не знаю, кому ты служишь на самом деле, — просто ответил Атар. — Может быть, ты предатель, который продал Египет нам, персам, а теперь пытаешься вернуть расположение своих. Может быть, ты играешь на обе стороны. А может, ты просто человек, который запутался в долге и преданности. — Маг помолчал. — Я знаю только одно — Ахурамазда не любит Лжи. Но ещё больше он не любит, когда Ложь мешает служить Истине…

Уджагорреснет медленно перевёл дыхание.

— Я служу Египту, — сказал он. — Всегда служил. И всегда буду. Но я не враг Персии. Я не враг Дария. И я не враг тебе. Как всякий египтянин я хочу, чтобы мой народ выжил. Чтобы храмы не были разрушены, древние свитки не сожгли, традиции не оплевали и чтобы детей моей земли не уводили в рабство. Если для этого нужно притворяться предателем — я буду притворяться. Если нужно убивать — я буду убивать. Если нужно умереть — я умру. Служить Дарию или фараону в Египте — мне все равно — лишь бы Маат был восстановлен…

— И ты называешь это равновесием? — горько усмехнулся Атар. Маг долго молчал. Огонь тихо пел свою бесконечную песню, и искры его улетали в небо, быть может, становясь там звёздами.

— Знаешь, — наконец сказал Атар, — Заратуштра учил, что в конце времён придет Спаситель. Придёт, чтобы окончательно победить зло и воскресить мёртвых. И тогда все души — праведные и грешные — соединятся с Ахурамаздой в вечном блаженстве. Даже те, кто пал в бездну. Даже те, кто служил Лжи. Восторжествует Истина и даже Ангра-Майнью будет побеждён и исцелён.

— Исцелён? — переспросил Уджагорреснет.

— Да. Потому что зло — это болезнь. А всякую болезнь можно вылечить, если найти правильное лекарство. — Атар посмотрел на него. — Ты же врач? Может быть, ты — одно из таких лекарств? Может быть, твоя ложь — это горькое снадобье, которое нужно выпить, чтобы исцелить Персию от бесконечной, кровавой войны? Я не знаю — я лишь маг — не пророк…

— Ты веришь в это? В окончательное исцеление? — отозвался Уджагорреснет.

— Я верю, что Ахурамазда добр. А добро не может быть вечно в проигрыше. — он улыбнулся. — Твоя богиня Нейт, которая создала мир не в битве, а в акте творения… Может быть, она тоже верит, что зло — это просто отсутствие формы? Что его можно наполнить светом, как пустой сосуд наполняют водой?

— Она не верит, — пожал плечами Уджагорреснет. — Она знает. Потому что она сама — вода. И свет. И сосуд…

Они помолчали. Ночь окончательно опустилась на Сузы, и огонь в каменном жертвеннике горел теперь ярче, отбрасывая на стены пляшущие тени.

— Ты останешься здесь? — спросил Атар. — При дворе, при Царе, со своей раздвоенной душой?

— Я останусь, — неопределенно ответил Уджагорреснет. — Пока нужен.

— А когда перестанешь быть нужным?

— Тогда я вернусь. И стану ждать суда Осириса.

Атар кивнул, словно именно этого ответа и ожидал.

— Я не выдам тебя, — сказал он. — Не потому, что верю твоей правде или твоему Маат. А потому, что верю своему огню. И потому, что даже он не способен подсказать мне, кто ты на самом деле, Уджагорреснет. Надеюсь, что хотя бы сам ты знаешь это…

— Почему ты помогаешь мне? — удивленно спросил Верховный Жрец.

— Потому что я не знаю всего… — пробормотал маг. — Может быть, твой Египет, с его рекой, текущей по кругу, и богиней-матерью, рождающей самое себя, — не такое уж плохое место. Может быть, равновесие важнее совершенства — я не знаю. Я только знаю, что огонь, который горит здесь, и вода, которая течёт там, — они созданы Ахурамаздой. А он не ошибается… Кто я такой, чтобы мешать Его воле…?

Он протянул руку и взял щепотку сухих трав из глиняной чаши, осторожно опустил их в пламя. Воздух наполнился запахом мирры и ещё чего-то горького, полынного.

— Иди, — сказал Атар. — И помни: когда будешь стоять на мосту Чинват или перед весами Осириса — тебя спросят не о том, кому ты служил. Тебя спросят — зачем ты это делал.

— Я запомню! — Верховный Жрец поклонился — низко, как кланяются не равным, но учителям и вышел со двора, оставив Верховного Мага наедине с огнём и ночью.

За стенами храма Сузы жили своей вечерней жизнью. Где-то играла музыка, где-то спорили торговцы, где-то плакал ребёнок. Уджагорреснет медленно шёл ко дворцу, и звёзды над головой — персидские звёзды, чужие, равнодушные — смотрели на него с высоты, которой не было конца.

Он думал об Атаре, о его огне, о его вере в исцеление зла. И о Египте, Петубасте и Хефере, которые ждут его там, далеко за грядой гор и пустыней.

— Исцеление, — прошептал он в темноту. — Кто исцелит меня…?

Никто не ответил. Только ветер шелестел пальмами.

***

Спустя много месяцев, ведомые непобедимым Царем Царей войска вернулись в Сузы. Утро было серым, безветренным. Небо над городом обложило плотными облаками, тяжёлыми, как намокшая шерсть. Уджагорреснет надел свои лучшие одежды — тонкий лён, золотые браслеты, подаренные Дарием, украшенные россыпью драгоценных камней сандалии и направился в ападану.

Он знал этот путь наизусть. Колонны с бычьими головами, глазурованный кирпич, стены, покрытые рельефами покорённых народов. Сегодня всё это казалось ему декорацией — красивой, мёртвой, чужой.

Его пропустили без очереди. Царский глашатай — высокий евнух с лицом, не выражающим ничего, — распахнул перед ним двери тронного зала.

— Войди. Царь ждёт!

Уджагорреснет переступил порог. В зале было людно. Сатрапы, военачальники, писцы — все те, кто составлял плоть и кровь империи, стояли вдоль стен, образуя живой коридор, ведущий к роскошному трону. Дарий восседал на возвышении, в полном царском облачении — тиара, пурпур, золото. Лицо его было бесстрастно, но в глазах — тёмных, глубоко посаженных — горел холодный, испытующий огонь.

Уджагорреснет сделал несколько шагов и остановился. Прямо перед троном, на каменном полу, на коленях, стоял смуглый человек.

Он был неузнаваем. Лицо его превратилось в сплошную рану — опухшее, в синих, чёрных, багровых пятнах. Глаз не было — только две запёкшиеся впадины, из которых всё ещё сочились телесные соки. Правая рука отсутствовала — культя была обмотана грязными, пропитанными кровью тряпками, пожелтевшими от гноя. Одежда — некогда, видимо, добротный льняной калазирис — висела лохмотьями, открывая взгляду рёбра, проступающие сквозь кожу, и загноившиеся язвы на боках.