Чтение онлайн

– Это не фу, а горилка.

– А рация... Где рация?
– опять испуганно заговорила она, шаря ладонями по траве.

– Ты глянь, - сержант подвинул к ней ящик рации.

Едва открыв сумку, радистка закусила губу.

– Испортили... Все разбито.

– Повезло, - сказал Власюк.
– Иначе б осколки тебе достались.

– Как вы?
– спросил Андрей.
– Можете идти?

– Ну?
– кивнула она и ладонью тронула свой подбородок. Нижняя губа у нее была толще, и это придавало лицу выражение обидчивого, упрямого ребенка.

"Еще заплачет сейчас, - подумал Андрей.
– И глаза у нее косят... Ну, как теперь быть, что с ней делать?

Соображали там, в штабе, когда посылали, или обалдели все?.."

Радистка натянула шлем и опять стала похожа на мальчишку.

– Меня зовут Ольгой, - тихо проговорила она.

– А меня зовут лейтенант!
– с накипевшим раздражением бросил Андрей. Пошли, Власюк!

– Как же теперь без рации?
– спросила Ольга.

Андрей не ответил, думая о том, что из одиннадцати человек уцелело четверо, рации нет, и ни комбриг, ни сам командующий фронтом больше ничего не прикажут, не посоветуют. Все теперь надо решать самому.

Они выбрались из кустов малины и пошли на юг.

Радистка слегка прихрамывала.

– Может, других в сторону унесло, - сказал, оглядываясь, Лютиков. Прохорова только видели.

– Тебя никуда не унесло!
– рассердился Власюк.
– Гитлер знал, в какое место осколок влепить, чтоб соображение было.

– Нет в тебе шарману, сержант.
– Лютиков покосился на радистку и вздохнул.

С востока далеким глухим рокотом изредка накатывалась война. Лучи солнца, точно узкие полосы раскаленного добела железа, пробивали сырой холодок, застоявшийся в сумраке густой чащи. Посвистывали, радуясь тихому утру, птицы - им не было дела до беспокойно озиравшихся людей, бредущих куда-то и не замечавших красоты жизни.

"Да, влипли, - размышлял Андрей.
– Сережка был прав... И девчонка еще здесь. Без комбинезона, наверное, она совсем хрупкая. С ней хорошо танцевать...

Фу, черт, какие дурацкие мысли лезут!"

Под ногами мягко шуршали прошлогодние жухлые листья.

X

Желудев стоял у пенька, когда бойцы притащили на шинели пленного.

– Кладите здесь, - распорядился Волков.

Телефонист ложкой выскребывал что-то из котелка. Другой котелок стоял на пеньке. Аппетитный запах борща висел над полянкой.

– Кто он такой?
– спросил Желудев.
– Документы есть?

Волков отдал комбригу солдатскую книжку.

– Та-ак... Ганс Хааге. Разведывательный батальон 6-й армии.

Упираясь ладонями в землю, солдат приподнялся.

Обмотанные бинтами ноги лежали, как два толстых полена, глаз его заплыл фиолетовым кровоподтеком, на худом лице, под носом и в уголках распухших губ, запеклась кровь.

– Эка разделали!
– сказал Желудев.

– Да царапался, - разъяснил боец.
– Стреляного уже взяли, а царапался, что кошка.

Желудев наклонился, вглядываясь в лицо пленного.

– Werden Sienun spreehen? [Говорить будете? (нем.)] - спросил он.

– Ja, ja... [Да, да... (нем.)] Господин... оберет...
– запинаясь, отвечал солдат, увидев его петлицы.
– Я... Вена.

– Австриец?
– удивился Желудев.
– Гитлер оккупировал Австрию, и за него теперь деретесь?

Солдат, видно, не понял это.

– Гитлер?.. Ja, ja... Австрия...

Комбриг заговорил по-немецки, вставляя и русские слова. Пленный отвечал также наполовину немецкими, наполовину исковерканными русскими словами.

И Волков улавливал смысл разговора.

Когда Желудев спросил, много ли немецких танков здесь, пленный умолк.

– Есть солдатский честь, - выдавил он, а потом глухо спросил, расстреляют ли его. Комбриг молчал, и пленный добавил, что русским завтра "сделают котел".

Австрийцу было трудно сидеть, он задыхался, голова клонилась набок.

– Чего толкует?
– спросил, подходя ближе, майор Кузькин.

– Возьми его, - проговорил Желудев.
– Накорми, что ли... Утром отправим в тыл.

– Накормим, - добродушно пробасил майор.
– Борщ ядреный удался. Такого борща отродясь не едал...

– Кухни в батальоны отправляй сейчас, - приказал Желудев.

– Понятно, - хмурясь, кивнул майор, глыбой возвышавшийся рядом с Желудевым.

Бойцы унесли пленного на шинели следом за майором туда, где были кухни. Желудев, растирая ладонью щеку, взглянул на темные сгустки облаков, катившиеся по блеклому небу.

– Да-а, фланги, фланги, - как бы думая вслух, произнес он.

– Левый фланг у нас прикрыт болотом, - напомнил Волков и если бы знал, о чем именно думает сейчас Желудев, то не говорил бы этого.

Оставив здесь бригаду, штаб фронта хотел выиграть те несколько часов, когда противник будет вести разведку. А за это время фланг армии отойдет на другой рубеж. Бригадой жертвовали, чтобы сохранить главные силы. Так же, как и сам Желудев хотел пожертвовать ротой у моста, если бы двинулись немецкие танки, чтобы сохранить бригаду.

– Зуб не выдернул, все откладывал, - проговорил комбриг.
– И жениться времени не хватало. А ничего в жизни откладывать не стоит. Кто сказал мне это?

Комиссар сказал. И погиб раньше меня... Который час, лейтенант?

– Десять минут четвертого, - ответил Волков.

– Пожалуй, успели выбросить десант. Лейтенант-то твой друг задушевный?

– Мы в одной школе учились.

Желудев взял котелок, сел на пень. Но есть борщ не стал, а, точно насытившись одним запахом, поставил котелок на траву.

– Да... Много огромного на земле, но огромней всего человек. Ни одно существо, кроме человека, не может сознательно идти на смерть... А ты, Волков, думал, почему бывает... если тебе умереть, то считаешь это несправедливым, но когда сам приказываешь другим, то видишь необходимость?

– Я не боюсь и смерти, если появится необходимость!
– ответил Волков.

– Дай-ка мне второй батальон, - оборачиваясь, совсем иным тоном, как бы с досадой, проговорил Желудев. Вздремнувший телефонист завозился и начал сердито кричать:

– "Голубка"... "Голубка"... Я "Коршун"... Поснули там, черти! Слушай, "Голубка"!..

Желудев забрал у него трубку.

– Тихо еще у тебя, "Голубка"?.. Завтракают, наверное... Как роты окопались? Ну что ж, и у меня за весь штаб один лейтенант работает. На левый фланг пулеметы выставил? Тогда можешь спать...