Чтение онлайн

– ...А я скажу, - шепелявил один, - лучше нет баб, чем волжанки. На любовь они злые. Ну и в ревности, что ведьмы. Оттого без зубов хожу. Наши рыбачки веслом, как скалкой, действуют. Раз они вдвоем сговорились и застукали меня...

– Сатрап ты, Прохоров, - вмешался другой, хрипловатый голос.
– Сатрап, говорю, отсталый человек!

Мало тебе одной было?

– Эх-ха!
– засмеялся Прохоров.
– У бабы насчет отсталости свое понятие... Ты, Лютиков, верно, и не целовался еще?

– Как же, - отозвался Лютиков.
– Еще как!

Андрей усмехнулся. Лютиков был нескладным, худым, точно жердь, с длинным носом и рыжий до того, что глаза его отливали бронзой.

– Как же!
– громче сказал Лютиков.
– Первая красуня на заводе. Что называется, амур...

– Кто?

– Амур, темнота. По-итальянски значит пальчики оближешь!

– Да ну?

– Вот тебе и "ну"!

– Врет, братцы, ей-богу, врет!

– Не мешай!
– проговорил басом сержант Власюк, и Андрей мысленно увидел его: коренастого, плотного, точно сделанного из железа, с изрытым оспинами лицом и пшеничными усами под широким носом.

– Рассказывай, Лютиков.

– А чего тут рассказывать?
– Лютиков значительно откашлялся.
– Подходит она ко мне... Давай, говорит, поцелую тебя, только нагнись...

– Сама?
– весело спросил Прохоров.

– Ну да! Взяла за уши и поцеловала. Целый день все из рук у меня валилось. Потом слышу, она подругам толкует: Лютиков еще что... на спор я и дохлого мерина бы поцеловала...

Бойцы задвигались, всхлипывая от смеха.

– Эх, Лютиков... Ну дает!

– Уморил, черт рыжий!

– Да-а, - протянул кто-то.
– Шестой день воюем...

– Поп мне один рассказывал, - вставил Лютиков, - на шестой день бог человека сотворил. А уж он такое натворил, что и бог к чертям отправился... Веселый был поп. Жуликов в карты чистил и вместо божьей матери к тюремным нарам деваху из журнала повесил. Телеса ей обрисовал, чтоб пудов на семь выглядела. Коль, говорит, бога нет, возрадуемся делам земным и греховным...

– Лютиков, хватит байки травить!
– сказал Власюк и добавил мягче: - А ты бы, Климов, стихи почитал.

– Да не знаю что... Вот, если понравится, - отозвался Климов. И Андрей сразу как бы увидел этого застенчивого, голубоглазого, с длинными ресницами бойца. Негромко, медленно Климов читал:

Можно ль ветру сказать: успокойся,

Можно ль сердцу сказать: не люби!

Я возьму тебя, только не бойся.

Ведь нельзя уронить запах ранней зари,

Запах нив и лугов, где ложится туман...

"Интересно, - подумал Андрей.
– Чем-то стихи похожи на Климова".

VIII

Над острыми зубцами леса выплывала рогулина месяца, и туман стал пестрым от черных теней деревьев.

Среди этих теней Андрей увидел фигуру комбрига. За ним шагал еще кто-то пониже ростом.

– Начинайте посадку!
– издали крикнул Желудев.
– Черт знает сколько времени теряем!

– Власюк, - сказал Андрей, - быстро!

Желудев подошел и, оглядев лейтенанта, кивнул на спутника:

– Твой радист.

Это был щуплый, в обвисшем комбинезоне паренек с тяжелой рацией за узкими плечами. На тонком лице диковато блестели широко открытые, испуганные глаза.

– Ладно... знакомиться будешь потом. В трех соснах они плутали целый час, - язвительно добавил Желудев.
– А ночь короткая, до рассвета бы успеть... Власюк!

– Я, - откликнулся сержант.

– Водку получили?

– Три фляги, - доложил Власюк. Он стоял у трапа и поторапливал бойцов.

– Ну, лейтенант, - Желудев крепко здоровой рукой стиснул локоть Андрея.
– Ни пуха ни пера! Тут мы не задержимся. С юга уже обошли нас. И непонятно, куда целят главный удар. Дальше соображай по обстановке... Все!

Он махнул рукой высунувшемуся из оконца кабины пилоту:

– Готово!

Андрей пропустил вперед радиста и на трапе уже оглянулся. Командир бригады стоял, расставив ноги, сгорбившись, будто на плечи ему вдруг свалился тяжелый груз.

– Не упади, лейтенант, - протягивая руку из темноты люка, сказал Власюк. Андрей протиснулся в чрево транспортника, и штурман захлопнул дверцу. Глухо ревели моторы.

– Садись, лейтенант, - говорил Власюк.
– Кто тут?

А ну подвинься!

Все молчали, пока самолет делал разбег; лишь когда оторвался от земли, Власюк сказал:

– Поехали...

Глаза Андрея привыкли к темноте. Бойцы сидели тесно, как патроны в обойме.

К Андрею привалился Власюк. От его большого тела веяло какой-то уверенной силой, жесткие усы пахли табаком и лесом. И его крепкое плечо вибрировало, словно дюралевая обшивка транспортника. Правым боком Андрей теснил худенького радиста. Он видел его бледную, детски нежную щеку, которой еще не касалась бритва. Что-то детское было и в том, как радист шевелил пухлыми губами.

– Зовут как?
– спросил Андрей.
– Фамилия?

Тот едва слышно проговорил, и в гуле моторов нельзя было различить: то ли Корень, то ли Корнев.

"Трусит, видно, - подумал Андрей.
– Желудев и злился, что мальчишку прислали..."

Хотя у самого Андрея возникал щемящий холодок от неизвестности, рядом с этим юнцом он чувствовал себя увереннее.

Старенький, видавший виды транспортник надрывно гудел моторами, трясся, будто телега на плохой дороге.

В иллюминаторы начал пробиваться дрожащий свет.

– Земля горит, - сказал кто-то.

Андрей прижался носом к стеклу иллюминатора.

Далеко внизу расстилался огонь. И языки его, как багровые волны моря, уходили в неземную черноту.

– Хлеб это горит, - пояснил Власюк.

Неожиданно самолет тряхнуло. Фиолетовые и зеленые нити мелькали кругом, а небо, точно река в грозовую ночь, отражало молнии.

"Зенитки!" - понял Андрей.

Самолет, накренившись вдруг, стал падать вниз, как в черный, глубокий омут. Кто-то вскрикнул. И тут же моторы загудели сильнее. Вспышки снарядов мелькали уже где-то позади, словно толкая машину вперед и слабо на миг освещая застывшие лица.
– Ушли будто, - сказал Власюк.
– А кто голосил?