Чтение онлайн

Толстая рябая баба ощупывала материал.

– Видите ли, у меня хворает дочь... ей необходимо питание, - говорил тот.

Посмотрев на его бледное, осунувшееся лицо и, должно быть, поняв, что с этим стеснительным интеллигентом церемониться нечего, баба вытащила из сумки круглую буханку хлеба.

– Будь ласка.

– Это все?

– А шо ж?
– громко и визгливо закричала она.
– Хлиба тоби мало! Що ж тоби? Мы хлибу цену знаемо.

Гляньте, люди добрые!

– Конечно, конечно, - испуганно согласился тот, отдавая пальто.

Волков надеялся увидеть Ковальского, но его здесь не было. Не было и полицая с обвислым животом. На тот случай, если Мюллер возобновил слежку и придется объяснять, зачем снова ходил к лавре, Волков за кусок мыла, специально взятый из дому, выменял у бойкого кривоногого мужика полстакана махорки. Он собирался уйти, когда скуластый, азиатского типа парень в кепочке, с прилипшим к губе окурком, задел его плечом.

– От Ковальского привет... Иди в лавру, к пещере.

Не оборачивайся...

Во дворе лавры, около храма, фотографировались немецкие солдаты. Богомольцы толпились у широко раскрытых дверей. К пещерам вела узкая дорожка Свернув на эту дорожку, Волков оглянулся. Позади никого не было.

"Значит, мне еще не очень верят, - думал он.
– А немцы поверили?.. У них больше оснований".

И ему пришла мысль, что, будь он сам на месте того следователя Гыимзы, никогда бы не поверил странным обстоятельствам выброски пленного лейтенанта.

А это факт. Значит, факт еще не истина. Чему же верил полковник Сорокин? Не такой он простак, чтобы верить словам.

Осенние листья, как желтые мухи, падали с деревьев. У пещеры на камнях сидели двое. Волков узнал брезентовую куртку профессора Голубева, его суховатое лицо. А рядом сидел монах. Черная ряса обтягивала круглую спину, из-под клобука спадали длинные с желтизной, будто перепревшие, волосы.

Волков остановился за кустом дикой акации.

– Разве науки сделали людей добрее, отмели зависть, блуд?
– сердито, запальчиво говорил монах.
– Без веры и сиречь ученый человек в миру готов подобиться животному.

– Какой веры, сударь?
– вскинул брови профессор.
– Здесь вопрос. Церковь использовала новые для того времени философские положения Аристотеля и обратила в догму. А любая догма тормозит развитие мысли. Как стоячая вода, разум без движения утрачивает силу, и легко возобладают инстинкты... Хм!.. Где теперь вы расположите бога? Небо заняли самолеты.

И кстати, даже пятнышко от всевышнего не могут найти.

Монах выдавил короткий смешок.

– А врачи, которые режут сердца человеческие, могли узреть доброту там, и любовь, и печаль? Сподобился кто-нибудь в мозгах найти ум?

– Хм, - как бы озадаченный этими доводами, сказал профессор.

– Безверие гордыней питается, - торжествующе поднял руку монах.
– И змий сйоих черев не ест. А люди тщатся познать непознаваемое. Смирись! Господь бог велик.

– Да, - профессор чуть наклонил голову.
– Удивительно. Как в библии записано? "Вначале было слово..."

– "И слово есть бог", - добавил монах.

– Когда-то ведь наши предки объяснялись жестами, - заговорил профессор.
– Но этого было мало, требовался язык. И каждое найденное слово являлось откровением. Слово ценилось, как драгоценность. Оно имело божественную суть для человека. Итак, вы признаете земную основу религии?

– А страх?
– вставил монах.
– Страх небытия?

– Вот именно... Человек шагнул в этом за установленный природой рубеж. И его охватил ужас перед необъяснимым. Зачем он умирает? А утешение несла религия.

– И наука отнимает это утешение!

– Наука должна исследовать реальность. Кстати, буддисты утверждают истину переселения душ. Великий грех им сжечь тело. Если отнять здесь понятие "душа", то можно и согласиться. Допустим, наше органическое вещество усвоится травкой, а травку съест коза..

Голова монаха затряслась.

– Тьфу!
– он быстро приподнялся.
– Чтоб и духа твоего в святой обители не знали. Пинками гнать распоряжусь, пинками!

– Это аргумент всепрощения?
– засмеялся профессор.

– Тьфу!
– сплюнув еще раз, монах перекрестился и торопливо зашагал прочь. Щеки его в сетке кровеносных сосудов и борода дрожали от негодования.

У ног профессора горкой лежали церковные свечи и толстая древняя книга. Он взял эту книгу, бережно раскрыл. Волков пошел к нему.

– Хм... Намерены купить свечку?
– глянув на Волкова и не узнав его, спросил профессор.

– Две, - сказал, шагнув из-за куста, парень.
– Интересуемся Нестором-летописцем.

– Да, да, - оживился профессор.
– Это удивительная личность. Вот еще книга безымянного автора Пять столетий назад жил. За пять свечек и я теперь выменял.

– Религиозная?
– усмехнулся парень.

Брови профессора задвигались.

– Нельзя, молодые люди, смеяться над тем, чему верили наши деды. Я говорю о вере, а не о церковном учении. Это не одно и то же, заметьте. Да!.. Только посмотрите! Четырнадцатый век. Русь изнемогала от набегов. Никто не знал: устоит ли? А человек писал книгу. Имя свое лишь забыл указать. Но в конце завещание сделал, чтобы труд сей его кожей после смерти оплели, - профессор осторожно закрыл книгу, показывая сморщенный, будто высохшая ладонь, переплет.
– Хм... Нелегко представить, что значила в то время еще одна книга. Да... Забываем, что и наши дела станут когда-то седой, тленной стариной.

Увидев, должно быть, как Волков нетерпеливо переступает с ноги на ногу, профессор хмыкнул.

– Да, да... Не смею задерживать, молодые люди В подземелье было сухо. Закопченные тысячами

свечей, осыпавшиеся кое-где стены узкой пещеры хранили могильную тишину.

– Что же, профессор давно свечками торгует?
– спросил Волков.

– Знаешь его?
– отозвался парень, чиркая спичкой.

– Встречались.

– Мудрый человек. У нас в Каракумах дыня есть, и туршек есть: на глаз не отличишь. Дыню откусишь - вкусно, туршек откусишь - целый день плюешь. Совсем как и люди, - проговорил тот.
– Меня Ахметом называй.

Заслоняя ладонью пламя свечи, он двинулся вперед.

Местами приходилось нагибать голову, чтобы не удариться о свод. У поворота, в нише, над маленькой ракой светилась лампадка.

– Вот, - сказал Ахмет, пальцами загасив свечу.
– Нестор.

Что-то темнело в раке, напоминая куклу, обтянутую пергаментом.

– Это и есть Нестор?
– удивился Волков.

– Точно.

– А где Ковальский?

– Будет Ковальский. Ждать надо.

Слова тут звучали глухо, неразборчиво, как бы утопая в рыхлом песчанике. Из густого мрака пещеры вынырнул Ковальский. При тусклом свете лампады он казался очень старым, осунувшимся. Длинные тени залегли в морщинах.