Чтение онлайн

– Спекся, - глядя через борт, крикнул матрос.

– Раньше бы глядеть надо, - сказал майор.
– Эх, вояки!

– Ведь гранатой порванный, - удивленно произнес Лютиков.
– А стрелял...

Седоусый казак, успокоив лошадь, проговорил:

– Что, по-твоему, немец? И у них разные люди:

который себя бережет, а который голову за ихнее дело кладет. Что бойцовая пчела: жало выпустил - и помер.

– Здесь еще снарядов двадцать!
– крикнул матрос.
– Только пали.

– Дельная мысль!
– обрадовался майор.
– Я тебе сейчас артиллеристов дам. А ты, лейтенант, командуй!
– Он махнул рукой на восток, откуда явственно уже доносилась перестрелка.
– Слышишь? Коридор нам пробивают.

Через минуту спешенные бойцы заняли оборону вдоль рощи. Те, у кого имелись лопатки, окапывались.

По дороге шла пехота, катились повозки, набитые ранеными. В небе тройка "юнкерсов" разворачивалась для бомбежки. Старшина-артиллерист подвел человека с бледным, испуганным лицом, в командирской форме.

– Куда его теперь?
– спросил он у майора.

– Отдай коноводам, - приказал майор.
– Если что...

списать по-быстрому.

Ольга расширенными, удивленными глазами смотрела на этого человека. Он вымученно скривил рот и отвернулся. Старшина подтолкнул его:

– Шагай!

– Экспонат, - добавил майор.
– Немцам сдался.

И его к нам послали, чтоб агитировал. Хочу довести живым.

– Я его знаю, - тихо сказала Андрею Ольга.
– В штабе был. Если бы не встретила раньше тебя... он мне даже нравился.

– Обыкновенный предатель, - сказал Андрей.

– Как понять это? Как?

– Да...
– ответил Андрей.
– Жаль, на лбу ни у кого не написано...

– Что?
– спросил майор.
– Давай командуй, лейтенант!

Двое бойцов-артиллеристов и Копылов с Лютиковым уже выбрасывали трупы немцев из самоходки.

Вой пикировщиков, разрывы бомб на дороге перемежались треском автоматной стрельбы. Когда самолеты отбомбились и пыль еще тучей застилала дорогу, с окраины села медленно выполз танк. Гулко ударила пушка самоходки, а за ней как бы тявкнула из-под куста сорокапятимиллиметровка. Земля вздыбилась далеко от катившегося танка, но и у самых гусениц сверкнул огонь. Тут же второй маленький снаряд рассыпал искры по его броне. И танк замер. А от села к нему двигался еще один.

– В укрытия!
– кричал майор.
– Кончай беготню!

Хлопцы, у кого гранаты? Пять человек сюда!

Присев у дерева, он сказал Андрею:

– Будешь тут, лейтенант. А я на фланге. Их тактика знакома. Обходить станут. Как тебя? Фамилия какая? Громче!

– Жарковой, - ответил Андрей.

– Ну а я Борисов, начштаба полка. Теперь и командир и начштаба.

Махнув рукой, он побежал в рощу.

– Болит?
– спросила Ольга, глазами указывая на плечо Андрея.

– Ничего, - ответил Андрей.
– Теперь не до этого.

Бухала пушка самоходки. Разрывы плескались около танков. И вдруг обе машины поползли назад.

– Во, черти, - громко сказал какой-то боец - Под огнем на буксир взяли.

Десяток снарядов, коротко взвизгнув, обрушились на рощу. Андрей понял, что немцы установили в селе артиллерию. И не видимые за хатами орудия били прямой наводкой. В дыму кружились сорванные листья.

Андрей обхватил здоровой рукой плечи Ольги. Снаряд ударил в дерево, позади них. Ее тело дернулось, и он решил, что она хотела придвинуться ближе.

– Ничего, - сказал он.
– Ты не бойся.

И вдруг левее тоже ударили пушки. В грохоте боя он различил и шум танковых моторов.

"Обошли, - думал он.
– Теперь раздавят".

Возле него звякнули шпоры. Седоусый казак упал, тяжело переводя дыхание.

– Танки прорвались, лейтенант!
– крикнул он в ухо Андрею.
– Четыре наших танка здесь. Отходить велено.

– Наши?
– переспросил Андрей.
– Где майор?

– Убит майор. Я до вас. Отходите!

Над селом поднимались клубы дыма Огонь лизал там соломенные крыши. Дымилась и самоходка Потом он увидел, как из нее выскочил Лютиков, а следом и матрос.

– Ольга! Это наши танки.

Она даже не шевельнулась.

– Что с тобой, Ольга?
– крикнул он.

– Переверни меня на спину.

Лицо ее было спокойным, а в уголках губ чуть пузырилась кровь.

– Ты ранена?

– Вот, - сказала она.
– Я вижу тебя и небо. Это хорошо... Андрей... наверное, меня убили.

– Да нет... Нет!
– И какой-то жесткий холод будто остановил его дыхание.

Андрей поднял ее. Кто-то из бойцов хотел помочь.

– Нет, - сказал он.
– Я сам.

Боль, от которой темнело в глазах, резала плечо.

Он понес ее, обходя упавшие и расщепленные деревца, ничего не видя дальше перед собой, как будто на дорогу опустился густой, красноватый туман.

VII

Киев, точно больной после шока, оживал медленно и непривычно. Дымили еще развалины зданий, а из уцелевших кафе неслись бравурные марши. По Крещатику ходили немецкие офицеры, солдаты-регулировщики в касках стояли на перекрестках, суетились какие-то дельцы у магазинов.

Казалось, немцы уже забыли о Волкове, пристроив к адвокату, работавшему в городской управе. Садовский достал ему аусвайс [Аусвайс - документ, заменявший паспорт (нем.).], намекнул, что пора заняться делом. И Волков с утра бродил по городу, разглядывая объявления, приказы.

К Владимирской горке никого не пускали. Рядом с бронзовой фигурой князя, окрестившего десять веков назад в этом месте языческую Русь, торчали стволы немецких зениток. Старушки брели к лавре, где заунывно трезвонили колокола. Волков направился туда же.

Около храма был черный рынок: из-под полы здесь торговали немецкими сигаретами, водкой, а открыто - просвирками, свечами, маленькими иконами. У ворот лавры толкались мужчины, которые совсем не походили на богомольцев.

Возле дороги лежал когда-то могучий клен. Видно, повалила его не буря, а крохотные червячки, изъевшие сердцевину. Клен уже высох, и сами червячки, наверное, превратились в труху. А от корней буйно выбились молодые ростки. Волков невольно засмотрелся на упавшее дерево. Было что-то в зеленых ростках, окружающих погибшего исполина, символичное, как бы утверждающее непоколебимую, вечно обновляющую силу жизни.

В толпе шла бойкая торговля.

– Просвирочки освященные!

– За Михаила-угодника тридцать рублей? Да креста на тебе нет! Вон божью матерь и то за двадцатку отдают.

– Есть зажигалочки...

Два монаха-чернорясника с церковными кружками в руках собирали подаяния на ремонт храма. Около развесистой липы здоровенный малый выкрикивал пропитым басом:

– Убогому, пострадавшему невинно... истерзанному тюрьмами!

Жалостлив русский человек. В шапку ему бросали двугривенные, иногда смятые рубли Какая-то старушка вытащила было из узелка просвирку, но он, скорчив рожу, хохотнул: