Чтение онлайн

– Как тут не заробеешь? А все молодняк ишо не обгулянный. И отец, Фроська, твой пребывал в его годах, - кивнул на Андрея дед.
– Храбер, а тоже оробел.

– Так уж?
– возразила Фроська.

– Откель тебе знать? Тебя и в мечтах ишо не производили. А я всех старше был. Жмутся, что сосунки ко мне. Вот и говорю: "Помирать, значит, мне легше, спробую-ка ее бомбой".

В окно тихонько застучали.

– Фрось, а на улицу выйдешь?
– спросил девичий голос.

– Обойдетесь!
– крикнула Фроська.

– Фрось, ты нам хоть деда Антипа вышли. Хоть про танк расскажет.

– Брысь, озорницы!
– махнул рукой Антип.
– Вот схожу из плетня лозину достану!

– А Никитична по хатам бегает, у солдаток вас ищет, - засмеялись там.

Дед беспокойно заерзал и оглянулся на дверь.

– Оно это... темнеет вроде. И жена ведь не танк, под нее бомбу не кинешь. Она враз скалку берет. Вот, будь ты неладная!

– Для храбрости еще одну, - наливая ему перцовки, усмехнулась Фроська.

– - Это какой храбрости?
– запетушился дед.
– У меня ее, храбрости-то, на цельный полк. Я ж не для храбрости выпиваю, а лечусь. Разную хворобу сгоняю.

– А чего ж Никитична скалку приспособила?

– Бабе энтого понятия не дано, - обрезал дед.

– Уж ли?
– сощурила глаза Фроська.
– Я помню, как вы куролесили по станице, когда чуть помоложе были. А Никитична слезами заливалась. Теперь она я берет свое.

– Нет у бабы главного понятия, - сказал дед.
– Ить какая вредность? Ей токо б над мужиком верх забрать.

Оно и говорится: жена не бьет, а под свой нрав упрямством берет. А у мужика своя гордость. По той причине и куролесит. Оно это... клади в ухо, что говорю. Надо как жить? Дома-то уж власть бабья. А на людях не моги ее показывать. На людях власть мужику дай, почет ему оказывай. Тогда и лад будет. Оно и конь, если долго занузданный ходит, потом рвется на волю. А у тебя, Фроська, характер больно самостоятельный... Засиделся-то с вами.

Он торопливо выпил перцовку и, натянув фуражку, приподнял к околышку согнутую ладонь:

– Здравия желаю!

Фроська встала и закрыла на крючок дверь.

– Свет запаливать я не буду. На что он?

– Как хотите, - сказал Андрей.

На улице приглушенные девичьи голоса выводили "страдания":

Ухажеры на войне,

Что теперя делать мне?

Хоть не пой частушки,

Иди заместо пушки...

– Антип-то в молодости, сказывают, красив был, - проговорила Фроська. Много девок и вдов томились.

И теперь старушки, глядя на него, вздыхают. А Никитична тоже первая красавица на Задонье была. Еще когда девкой ходила, из-за нее шашками рубились.

– Смешной дед, - отозвался Андрей.

Фроська села на лавку возле Андрея. Щеки ее запунцовели, отрывисто дыша, она часто облизывала кончиком языка пересыхающие губы.

А в темноте улицы слышались девичьи голоса:

Растоплю я пылко печь,

Чтоб миленочка завлечь.

Девяносто лет ему,

Похрапеть буде кому...

– Тоскуют девки, - глядя на Андрея, будто слабеющим от какой-то жаркой истомы голосом сказала Фроська и потом, глубоко вздохнув, наклонилась, потирая крепкой маленькой ладонью свое подрагивающее колено.
– Ой, захмелела я... Ночью тоска бывает смертная.

Днем-то на людях развеется, а ночью от себя никуда не уйдешь. И мало ведь надо бабе.

Она слегка придвинулась к нему с тихим, похожим на стон вздохом.

– Вы что суровый такой?

Андрей смотрел в ее потемневшие глаза, на чуть приоткрытые губы и видел другие глаза, расширенные, глубокие, как омут, и немного удивленные. И, сам не зная для чего, стал тихим голосом рассказывать про Ольгу. У него вдруг нашлись те простые, емкие для чувств слова, которые не мог высказать раньше.

Фроська слушала, наклонив голову и прижав ладони к щекам. А когда подняла голову, лицо ее было мокрым от слез.

– Да нешто есть такая любовь! Господи... Дура я, дура! Она ж не умерла?!

– Для меня всегда будет живой, - сказал Андрей.
– И всегда буду искать.

– Ищите... Долго ищите, - беззвучные рыдания трясли губы Фроськи.
– Я б за такую любовь всю жизнь до капельки отдала. О-ой! На что тогда и жизнь?

Она закусила губу и вскочила. Касаясь вытянутыми руками, точно слепая, стола, стенок, печки, Фроська ушла.

...В эту ночь Андрей долго не мог уснуть. От выпитой настойки приятно кружилась голова. Он думал об Ольге, и о Фроське, и о том, как завтра его встретят в полку.

За печкой, тоже без сна, ворочалась Фроська, шуршали тараканы, весело трещал сверчок.

Андрея разбудили петухи Фроська тихонько прошлепала босыми ногами в сени.

– Здравья желаю, Ефросинья Пантелеевна, - донесся в раскрытую дверь бодрый голос деда Антипа - Чего это вы рано ходите?
– спросила Фроська Завсегда у меня в это время ломота... кха .. от поры, как танк англицкий шибанул. Перцовая-то, чай, У тебя в графинчике осталась?

– А Никитична где?

– Да с коровой. . Чего ты-то сумная? Иль не поладили?

– Вот, забирайте уж целую бутыль, - ответила Фроська.

– Кхэ, - удивился Антип.
– И добрая ныне, как не бывало.

Андрей оделся, торопливо натянул сапоги. Когда он вышел, дед Антип уже исчез. Фроська чистила картошку.

– Доброе утро, - поздоровался он.

– Спали бы еще, - улыбнулась ему Фроська.
– Я завтрак приготовлю.

Веки у нее напухли, а глаза были строгие, осветленные.

– Пора идти, Фрося, - сказал Андрей, накидывая шинель.

– Да как же? Не завтракая...

– Пора.

Вздохнув, она помолчала.

– Ну, доброго пути... И спасибо вам!

– За что?
– удивился он.

– За любовь вашу... Плакала всю ночь. И теперь светло, чисто во мне. Глупые мы бабы. Знать, любовьто и делает жизнь красивой.

Андрей попрощался с ней, вышел на улицу. От соседней хаты сгорбленная, маленькая старушка вела корову. В руке у нее была клюка, рот провалился, и горбатый нос клювом торчал на кривом сморщенном лице.